— Выходит, мы так и остались в Вырие, — догадался Мыколка. — Дядьку, но вы ж правда меня во второй раз нигде оставлять не станете?

— Да уж вижу, что проще с собой взять, — с суровым видом отмахнулся Андрий.

И, переночевав на одном из курганов, подальше от пряничной хатки, они поехали на юг, к истоку Случи — как велело зеркальце.

Теперь, когда странный Кысым с татарами остался позади, а Яга погибла, казалось бы, ничто не угрожало их странствию. Но Андрию не давала покоя фраза, оброненная старой бесовкой, — та, про речку Горынь, на которую следовало «съездить и поглядеть». На что поглядеть?

Тем более это волновало Ярчука, потому что Горынь лежала на их пути. Правда, река эта не маленькая, может, Яга про другое какое место говорила. Да Андрию что-то не верилось.

Из всего, что случилось во время этого странствия, самым дивным, самым значительным показался Андрию сон, приснившийся ему день спустя после гибели Яги. Остальное: прыжки из Яви в Вырий и обратно, поездка по лесу-нежитю, город двоедушцев, встречи с берегиней и Костем, противоборство с Ягой — все это представлялось ему вещами если и не обыденными, то уж во всяком случае не из ряда вон выходящими. Андрий знал, допускал, что такое могло случиться, этому находилось место в его представлениях о мире. А вот сон…

Собственно, Свитайло не раз предупреждал Андрия, что сны бывают разные. Случается, увидишь такое, с чем потом, к собственному удивлению, сталкиваешься в жизни. Или наоборот, во сне находит отражение уже случившееся с тобой — но только в нем ты получаешь разъяснение этому случившемуся. Правда, когда Андрий чрезмерно увлекся наблюдением за снами и в каждом искал какой-нибудь скрытый смысл, Свитайло, усмехаясь, напомнил, что «существуют, сынку, и просто сны».

Но тот, что приснился Андрию день спустя после гибели Яги, простым не был, это точно!

Во сне Андрий превратился в камень; точнее, он изначально (в ткани сна) был им — огромным валуном, лежавшим на одном из степных курганов. Время для Андрия-камня текло совсем по-другому, чем для Андрия-человека. Оно представлялось ему словно бы некой рекой; события и изменения медленно обтекали его со всех сторон. И он отстраненно наблюдал за ними, неожиданно выяснив, что способен сознанием проникать далеко за пределы своей угловатой материальной оболочки.

Не сразу сообразил он, что оказался в будущем. Однако же по некоторым событиям, лицам, городам понял это в конце концов. И ужаснулся — ибо узрел, что землю его ожидают неисчислимые бедствия.

И — что самое страшное — он ничего не мог поделать, только наблюдать.

Что же — он наблюдал. Бедствия, порожденные природой и человеком, обрушивались на Андриев край одна за другою. Вот лето, настолько жаркое, что от страшного зноя в степи выгорела трава, в реках высохла вода, а на Днепровском низу высохли все плавни — и татары свободно переправлялись с левого берега на правый, сея разрушения и смерть. Вот зима, сперва бесснежная и мягкая, а потом неожиданно разразившаяся сильными страшными морозами, так что земля промерзла на полметра вглубь. Вот еще одна зима, такая же многоснежная и продолжительная, а лето, последовавшее за нею, ознаменовалось градобитиями, бурями и грозами, сметавшими дома и храмы; вот нашествие саранчи, сгубившей посевы гречихи и проса, и люди гибнут от голода; вот молнии и громы, отгремевшие посреди зимы; вот снова засуха и преждевременная зима (снег — коням по грудь), снова саранча съела все — и нечем кормить скот, и засуха, и землетрясение, и мор такой, что целые деревни стоят пустыми… — и войны, войны, войны, войны! От крови и боли, наводнивших эту землю, сердце его каменное зашлось в безмолвном крике; проезжавшие мимо кургана подорожние старались скорее убраться прочь, потому что чувствовали «что-то такое», а козаки, которые устраивали здесь, на курганах, дозорные посты, этот неизменно обходили стороною. Он пытался докричаться до них, предупредить, образумить, изменить неизменяемое — и терпел поражение, всякий раз терпел поражение! А время, несуществующая река, неслось мимо все дальше и дальше, и он видел, как по-прежнему корчилась земля под ударами природы, а люди — под ударами людей…

В какой-то момент он не выдержал. Так часто бывает во сне, когда видишь что-то приводящее тебя в сильнейшую печаль, в тоску неизбывную. Он проснулся. Но не испытал ни малейшего облегчения. Сон казался ему вещим, будущее — чудовищным.

Тихо, чтобы не разбудить Мыколку, Андрий поднялся и отошел в сторонку. Они заночевали на кургане, тут их было много — и почти на каждом возносился к небесам камень. Но почему-то Андрий совершенно точно знал, что именно тот камень, возле которого они устроились на ночевку, снился ему, что он и камень во сне стали единым целым.

Андрий присел у его подножия и прислонился спиною к прохладной шероховатой поверхности. Душу рвали в клочья противоречивые желания, мысли, надежды.

Он раскурил люльку и сидел вот так, наверное, с час, не меньше — пока наконец его не отыскала берегиня.

Она пришла с юга и на сей раз — не скрываясь. Андрий издалека заметил ее тоненькую бледную фигурку, смотрел, как она, осторожно ступая по земле, шла к кургану. На плечах ее темнел жупан. На запястьях (но это Андрий увидел только тогда, когда она подошла почти вплотную) проступали следы от веревки.

Он не был уверен, что она знает о его присутствии, до тех пор, пока берегиня не начала подниматься на курган. А когда поднялась, спросил:

— Что с тобой?

Он собирался спросить совсем другое. Что-то на манер: «Зачем пришла?» или «Опять будешь лгать, бесовское отродье?» Собирался — но спросил именно это.

— Я свободна, — сказала она удивленно, словно пробуя на ощупь слово «свободна», пробуя и не веря, что такое вообще возможно. — Выходит, Хозяйки больше нет? Чоботы добрались до нее.