Я замолчал, думая о своем отце. Прошло уже сорок лет, но каждый раз, вспоминая ту ночь, когда я хотел прикончить его, я погружался в глубокую тоску. Уж не знаю, как расценил мое молчание Гадес. Подумав, он сказал:

— Да, это можно понять. Однако и в таком случае преступление не перестает быть преступлением. Конечно, если оно было совершено в состоянии аффекта, это считается смягчающим обстоятельством в уголовных кодексах всего мира.

— Понять что-то еще не значит оправдать.

— Ладно, согласен. Я могу себе представить, каким шоком стал для тебя тот факт, что твой друг Дельфоро убил Лидию. Это ведь не укладывается у тебя в голове, так? И твое желание помочь тоже не кажется мне странным. Слушай, я прочитал почти все романы Дельфоро. Тебя он описывает в шести из них, ты там главный герой, честный полицейский с тяжелым и непростым прошлым. Что-то типа Дон Кихота, который совершает добрые дела в этом проклятом городе. — Он замолчал и посмотрел на меня. — Это ведь не имеет ничего общего с действительностью, он выдумал тебя, а ты… ты, в свою очередь, выдумал его. Если Дельфоро не убил Лидию, то кто это сделал? Скажи мне, Карпинтеро.

Тут подошел улыбающийся Мохаммед с подносом, и Гадес умолк.

— А вот и ваш кофеек. — Марокканец поставил перед инспектором чашку. — И джин-тоник с лимоном. Еще что-нибудь?

— Нет, больше ничего не надо, Мохаммед, спасибо. — Я достал из кармана пятьсот песет и положил на стол. — Возьми сразу.

— Нет, нет! За счет заведения, сеньор Карпинтеро, я угощаю!

— Ну же, Мохаммед… Я сказал — бери!

Он с сомнением взял деньги:

— Спасибо, конечно… Я сейчас принесу сдачу.

— Нет, оставь себе.

— Покорнейше благодарю, сеньор Карпинтеро, покорнейше благодарю!

Гадес сидел, погрузившись в свои мысли и рассеянно помешивая ложечкой в чашке. Я сделал глоток. Что ж, по крайней мере джин был настоящий. Мохаммед отправился к своим друзьям и начал вместе с ними есть жареного цыпленка. Они наконец возобновили разговор, общаясь полушепотом. Мне показалось, что это был один из арабских диалектов, на котором говорят на севере Марокко.

— Мохаммед был одним из наших старых осведомителей, — сказал я. — Я имею в виду то время, когда я работал в «Ночном патруле», в комиссариате.

— Кто? — Гадес резко поднял голову, не понимая, о чем я.

— Мохаммед.

— «Ночной патруль», — повторил Гадес и сделал глоток кофе с молоком. — Да, патруль. Я читал доклад о вашей бригаде, сделанный отделом собственной безопасности в девяносто втором году.

— Так ты поэтому назвал меня «бывшим продажным полицейским», так? — улыбнулся я.

— Да, я смотрю, Дельфоро хорошо описал тебя в своих романах. Ну прямо как Марлоу у Раймонда Чандлера. Ты там слишком безгрешен.

Я понятия не имел, что за тип этот Марлоу у Раймонда Чандлера, но все же ответил:

— Да, наша бригада увязла в дерьме по самые уши. Коррупция! Нико Сепульведа, Карлитос Монхе, Инчаусти… все они. Весь «Ночной патруль» в полном составе завладел земельными участками, которые вот-вот должны были перевести в другую категорию. Выгодное дельце провернули. Заработали на этом достаточно денег, чтобы обеспечить себе достойную жизнь после выхода на пенсию. Но, увы, вмешалась служба собственной безопасности. В итоге пришлось пойти с ними на сделку: досрочная отставка, прежде чем эту историю раздуют журналисты. Ведь нужно же поддерживать в народе уверенность в честности доблестных сотрудниках служб безопасности государства. Однако в той махинации было замешано много всякого народа: нотариусы, чиновники, члены совета по градостроительству, строительные предприятия… Но им ничего не было.

— И ты подал в отставку.

На некоторое время воцарилось молчание, я сделал еще глоток. Уже много лет я ни с кем не разговаривал о том деле. Вернее я вообще никогда ни с кем не разговаривал о том деле. Или нет? Кажется, мы как-то обсуждали его с Хуанитой, но не уверен. Или я что-то рассказывал Дельфоро?

Наконец Гадес произнес:

— Думаю, что недооценил тебя. Я попался в ловушку тогда, у тебя дома. Попался как простачок. Ты назвал меня «парень» — и я вышел из себя, взбесился. И выболтал, что у нас есть свидетель. — Он внимательно глядел на меня. — Я говорил про Асебеса. Или, ты думаешь, он соврал? Консьерж заявил, что видел, как вы с Дельфоро входили в его квартиру в ночь, когда было совершено преступление. Он указал время: самое начало пятого.

— Нет, я не думаю, что он соврал.

Взгляд инспектора сделался еще более напряженным.

— Он слишком боялся меня, чтобы говорить обо мне неправду, — пояснил я. — Гумерсиндо был слизняком, вонючим педиком, но он никогда не решился бы обвинять меня в чем-то, не имея на то веских оснований. Он слишком боялся меня.

— Не понимаю…

— Он ошибся, Гадес. Просто обознался — вот и все. Должно быть, увидел кого-то другого — моего роста и сложения. Или… — Я оборвал фразу на полуслове.