Хуан ждал моего ответа. Но я молчал. Тогда он сказал:

— Я очень сожалею, Тони.

— Тут уже ничего не попишешь, что сделано, то сделано. Сейчас меня больше интересует мотив, который тебе пытается навязать Луэнго. Это правда, что ты был без ума от Лидии?

— Я влюблен в Лидию? Нет, конечно, что за бред! Правда, когда она была моей студенткой, мы переспали разок. Но с тех пор не было ничего. Признаю, эта девушка мне нравилась, но от «нравилась» до любви — целая пропасть… Слушай, Тони, этот мотив — полная чушь. Я никогда никого не ревновал. Вся шумиха, которую подняла полиция, что я, мол, чудовище, обезумевшее от страсти, оскорбленное тем, что собиралась сделать Лидия, — это идиотизм. — Он сделал паузу, в которой проглядывалась некоторая театральность, характерная для Дельфоро. — Я в жизни своей не ревновал ни одну женщину. Только полный кретин может представить меня ревнивцем. У Лидии было не все в порядке с головой, бедная девочка страдала расстройством психики, ее преследовали маниакальные фантазии, уж я-то точно это знаю. Если ей верить, и я тоже был безумно влюблен в нее. Но тут есть одна странность. Похоже, некое лицо — или некие лица — считает, будто ее и вправду что-то связывало с наследным принцем.

— Ты тоже так думал?

— Нет, ни в коем случае. Неужели ты считаешь, что я действительно мог в такое поверить? Весь ее дневник — череда неимоверных глупостей. Я даже не знал о его существовании, она никогда мне о нем не рассказывала. Тебе стоит разыскать историю болезни Лидии, я имею в виду, что нам необходим диагноз, поставленный психиатром. Тут ключ к загадке. Я сам как-то отвозил ее в клинику Санчеса Росса. В тот год, что она училась у меня, она параллельно проходила курс лечения там. С девяносто четвертого по девяносто пятый. Но у меня, разумеется, не было возможности заглянуть в ее карту.

— Матос говорит, что история болезни таинственным образом исчезла.

— Да, Матос ездил в больницу, и там ему рассказали, что несколько месяцев назад один сумасшедший сжег архивы. И как они утверждают, никаких копий не существует. Обвинение против меня сфабриковано, факты подтасованы, Тони.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Матос клятвенно обещал, что вытащит тебя отсюда. Он хороший мужик. Он, конечно, иногда ведет себя как полная скотина, но в своем деле мастак. Он сказал, что у тебя нет алиби на то время, когда было совершено преступление.

Хуан сокрушенно покачал головой:

— Именно что нет.

— Ты клянешься мне, что тебя не было в доме на улице Эспартерос в ту ночь?

— Тони, мне не надо тебе ни в чем клясться. После «Мануэлы» я отправился к себе домой и провел там всю ночь, читая книгу. Я никуда не выходил… Лола в это время была в Валенсии, она на несколько дней уезжала к своим родственникам, и Марии не было тоже, она взяла выходной. Единственный, кто может подтвердить, что я не покидал свою квартиру, — это консьерж, который никогда не уходит из привратницкой, он и ночует там. Но он служил в гражданской гвардии и похваляется тем, что всегда говорит правду. У меня было бы великолепное алиби, если бы из здания можно было выйти только через парадный подъезд. Но существует еще задняя дверь, которая выходит на улицу Хуана де Мены, и ключи от нее есть только у жильцов нашего дома. Эта дверь ведет наружу из внутреннего дворика, и к ней можно попасть, спустившись на служебном лифте.

— Вот черт!

— Тони, я много обо всем этом думал. Ты единственный человек, который может докопаться до истины и показать, что на самом деле стоит за этим заговором. И это снимет с меня все подозрения. Ты знаешь, сколько времени идет дело до суда в этой стране?

— Некоторое представление имею.

— Минимум два года. А мне многое известно, я могу начать говорить, могу рассказать, как это дело было сфабриковано. Не забывай, что я писатель и потому опасен. Чиновники, погрязшие в коррупции, не преминут утопить меня. Мне не позволят рассказать то, что я знаю.

— Ты замечал здесь, в тюрьме, какое-нибудь странное отношение к себе? Тебе кто-нибудь угрожал? Или что-то подобное?

— Нет.

— Тогда с чего ты сделал такой вывод?

— Элементарно, Тони, просто дедукция. И постарайся серьезно отнестись к моим опасениям.

— Если бы ты был молодым и красивым, Хуанито, тогда бы еще… Но ты же старый хрыч. Кто-нибудь тут домогается тебя? В таком случае рекомендую тебе немедленно дать отпор. Выдави пальцами глаза нескольким заключенным, и этого будет достаточно, чтобы от тебя отстали.

— Слушай, кончай прикалываться, ладно? Тут никто не пытается опустить меня. Если бы такое пришло кому в голову, я бы смог защититься. Речь, черт бы тебя побрал, вообще не о том!

— А ведь сидеть в тюрьме — это совсем не то же самое, что писать о ней, правда, Хуанито?

Он не слушал меня. Глаза Дельфоро затуманились, казалось, он внимает какому-то отдаленному звуку. Но потом он очнулся и начал мерить шагами камеру, дошел до унитаза и повернул обратно.

— Если бы я не был доведен до такого состояния… Вон сколько прекрасных сюжетов для романов, Тони. У каждого, кто здесь сидит, своя интереснейшая и неповторимая история. Большая часть сидящих в этом блоке — бедные неудачники, торговцы наркотиками, грабители и воры, есть и такие, кто грабил банки… Эти последние — тюремная аристократия, опасные типы, способные на побег… А на самом деле они настоящие люмпены, люди без образования, неудачники, у большинства серьезные проблемы с головой. Тюрьма, как зеркало, отражает классовую войну. — Он снова прошелся туда-сюда. — Но у меня есть свой козырь в рукаве. Эти пленки. Даже Матос не представляет себе, насколько они важны. Особенно одна из них. Та, что я записал за месяц до смерти Лидии. Остальные появились уже после.

— Постой-ка, и что это за кассета, которую ты записал первой?

— Это… понимаешь, это запись разговора с одним мужиком, очень важным в данном деле. Он настоящий мерзавец. Я беседовал с ним как раз за месяц до смерти Лидии. Ты ведь знаешь, что я иногда использую маленький диктофон размером с авторучку, чтобы потом восстановить диалог, так? Ну так при помощи этой штуки я и записал наш с ним разговор. Но ужасно то, что я не сделал ни одной копии, та пленка — единственная. Моя козырная карта, пропуск в свободный мир. Жаль, что ты не слышал пленки, мы бы с тобой сейчас говорили о других вещах.