Ведь и попугая можно научить произносить слова, хотя у него нет ни губ, ни зубов, и язык и полость рта у него совсем другие, чем у человека. Но говорить, то есть высказывать словами свои переживания и мысли, попугай не может.

Есть своеобразная болезнь — афазия, что значит безречие:это как бы паралич речи. Человек теряет способность произносить слова, хотя весь речевой аппарат у него в полной исправности. Он может производить какие угодно движения губами, языком, нижней челюстью, но он утратил умение управлять этим аппаратом так, чтобы производить звуки речи. Он как будто забыл, как это делается. Аппарат цел, но бездействует, как флейта в руках ребенка, не знающего, как с ней обращаться.

В 1861 году французский хирург Брока открыл, что управление речью помещается в определенном участке левого полушария мозга — в нижней извилине лобной доли, отдельно от центров общего управления движениями языка, губ, челюсти и гортани. Поражение этого «центра Брока» и влечет за собой потерю навыков речи.

Бывает и другая форма афазии — как бы речевая глухота. Аппараты слуха — ухо со всеми своими камерами и приборами — могут быть совершенно исправны; человек все слышит, слышит и звуки речи. Но они не сочетаются у него в группы, составляющие осмысленные слова, — они для него так же бессмысленны, как щебетанье птиц. Поражен опять не самый слух, а специальный центр речевого управления слухом, и человек как будто забыл язык.

Этот слуховой центр речи был обнаружен немецким физиологом Вернике в 1874 году в височной извилине левого полушария мозга, тоже отдельно от общего центра слуха.

Очевидно, в обоих случаях — и при речевой, и при слуховой афазии — прекращаются только специальные, умственные функции, необходимые для речи. По-видимому, специальные нервно-мозговые клеточки в центре Вернике действуют наподобие радиоприемников. Они улавливают в звуках речи, получаемых в центрах слуха, сочетания, составляющие слова, — в этом состоит восприятие слов. Соответственные клеточки в центре Брока подобным же образом переводят слова в соответствующие движения губ и языка.

Как будто просто. Но что такое слова? Что такое понимание? В этом все дело.

Когда я слышу, читаю или произношу слово собака,перед моим умственным взором появляются прежде всего два образа — дворняга Нерон, приятель моего детства, и сеттер Сёрри, которого я знал в дни молодости. Эти образы, уже сильно стершиеся, сохранившие только самые типичные черты, — лохматый, желтоватый пес неопределенной породы и каштановый ирландский сеттер. Но прежде это были портреты. Если я останавливаю на них свое внимание, мне вспоминаются встречи с этими Друзьями, игры, прогулки и разные приключения. В связи с этим могут вспомниться и разные другие сцены, происходившие в той же обстановке, и люди, с которыми я тогда имел дело. А там придут на ум и впечатления, связанные уже только с этими людьми, а потом и другие — и так можно часами грезить, переходя от одного предмета или события к другому, совсем не связанному с собаками, безвольно отдаваясь потоку грез. Но я могу ограничить воспоминания только темой собаки — припомнить встречи с другими собаками, с которыми я сталкивался или о которых слышал или читал рассказы, и это тоже бесконечная вереница. Наконец, я могу просто фантазировать на эту тему, воображать разные приключения, сочинять целые повести о собаках.

Любое представление, подобно камешку, брошенному в воду, порождает волну, разбегающуюся кругами во все стороны, если внимание не ведет ее в определенном направлении. И никак нельзя предвидеть, куда занесет такой дрейф, — память и воображение безбрежны.

Но я могу и сосредоточиться на слове собака.Можно ли представить себе «собаку вообще»? Я отстраняю образы Нерона и Сёрри, и в умственном поле зрения получается что-то вроде передержанной фотопленки, на которую нечаянно заснято несколько собак разных пород — неясные образы сеттера, пойнтера, спаниеля, фокса, таксы, добермана, борзой, пуделя. Свести их в отчетливый и вместе с тем объединенный образ так же невозможно, как нарисовать общий контур таких различных деревьев, как ель, береза, дуб и тополь вместе.

И однако у меня бесспорно имеется общее представление собаки.

Еще определеннее обстоит дело с такими понятиями, как цена, срок, случай, ошибка, разница, давно, завтра, прилагательное, новость, добротаи другие. Их нельзя увидеть, как зрительный образ. Тем не менее эти слова понятны нам непосредственно, сразу. Но я тщетно оглядываю поле сознания — я нахожу в нем только слова и уверенность, что я их знаю, — и больше ничего. Как же так? По-видимому, значения слов складываются у нас с раннего детства, образуя своего рода «систему сигналов», на которые наша нервная система отвечает уже автоматическим «рефлексом». И вот при слове собакав сознании мгновенно всплывает след образов и впечатлений, хранящихся в нашей памяти. Это неопределенное отражение и есть общее представление собаки.

Но к непосредственным образам добавляются затем и более тонкие связи мысли, выражающиеся в переносных значениях, как собачья жизнь, собачья погода, деревянная физиономия, железная воля,а дальше и отвлеченные понятия, обозначающие то или иное отношение, например завтра,то есть день, который наступит после ночи, или ошибиться,то есть промахнуться, буквально — натолкнуться (на препятствие, на помеху). Наше понимание таких слов основано, следовательно, на непосредственном сознании этих связей и соотношений.

Но мы почти всегда можем как бы реализовать этот результат, осмыслить его предметно, как мы реализуем формулы Н2Оили 3 (5+ дг)/4.

Дело в том, что мы всегда можем осмыслить эти понятия. Мы можем представить себе этикетку с цифрой в витрине магазина или деньги, уплаченные в кассу, или человека, выкрикивающего цену за товар. Мы припоминаем, например, как Карл Маркс определяет понятие цены; или составляем, как умеем, собственное определение; или, наконец, просто называем другое слово для пояснения: стоимость, плата.Весь этот аппарат осмысления и иллюстрации слова ценав нашем распоряжении.