И сознание самого простого человека, и гений величайшего поэта, выражаясь в том же языке, глубочайшим образом объединены между собой, потому что рождены в той же утробе родного языка и питаются его общими корнями. Они, можно сказать, вышивают очень различные по ценности и мастерству узоры, но по той же канве особого плетения и тем же особым набором ниток. Это единство основы и создает главным образом национальное единство. Язык — один из основных, характерных признаков народности. Это как бы самая ткань национальности, вторая, внутренняя родина, лоно души, в которой рождаются, вскармливаются и образуются наше сознание и наша личность.

Поэты-футуристы пытались составлять слова заново — из старых корней или даже прямо из отдельных звуков речи. Но это были довольно бесплодные усилия. Научная статья еще может быть написана в бесцветных международных терминах, математическая работа может быть изложена даже в чистых формулах. Но поэзия оперирует не только понятиями и воспринимается, конечно, не только умом, но и всеми чувствами, «сердцем», и потому не может пользоваться искусственными словами, не имеющими той внешней и внутренней резьбы, которая более или менее явственна в исторически сложившихся языках, и не вызывающими поэтому как бы по волшебству целого роя представлений, ассоциаций и воспоминаний, благодаря которым родное слово находит в нас живой, глубокий, полнозвучный отклик.

Французское бонёр(bonheur) или немецкое глюк(Gl"uck) более или менее соответствуют по значению русскому счастье,но для нас они не обладают и в малой степени той полноценностью и полно-эначностью, не имеют того глубокого умственного и чувственного фона или ореола, которым обладает наше счастье:в этом слове нами чувствуется как бы сияние, пение, сладость — неуловимые, но властные следы пережитых нами счастливых минут.

В одном из рассказов Д. Острова кто-то, узнав, что птицапо-немецки фогель(Vogel), говорит с негодованием:

— Тьфу! Разве это подходящее слово? В нем свиста нет. То ли дело наше птица— крылья растут, лететь хочется!

Для немца, конечно, наоборот, наше птицабудет казаться невыразительным, ничего не говорящим сердцу словом.

Но отношение русского человека, и славянина вообще, к родному языку, пожалуй, отличается особенной полнотой и силой чувств. Славянские языки сохранили до сих пор большую отчетливость в строении слов и прозрачность их первоначальных, наглядных значений, — во французском или английском языках эта внешняя и внутренняя резьба уже сильно стерлась. Этоделает русский язык ближе и глубже понятным, будящим более полный и живой отклик в русской душе. Недаром в основе славянских племенных имен лежит слово: словене, Бовины, словаки, словинцы,а языку славян значило также и народ.Еще в «Памятнике» Пушкина это слово имеет значение народность.

В других европейских языках этих замечательных особенностей нет.

Вряд ли не сказалась на русском языке и существенная особенность нашей исторической судьбы. Почти все европейские народы меняли родину, так как были пришельцами, завоевателями. И во всех европейских странах менялись — иной раз очень резко — как народность, так и язык. Во Франции и Англии это произошло трижды, в Испании четырежды. Русь была исконной нашей родиной и никогда не подвергалась завоеванию. Русская земля, русский народ, русский язык на всем протяжении истории сохраняли коренное и неразрывное единство. Это не могло не создать в русском человеке неотъемлемой патриотической преданности родному языку.

Почему солнце называется солнцем, стол — столом, лампа — лампой?

Этот вопрос не всегда и не всякому приходит в голову. Кажется, так ясно и естественно, что солнце и есть солнце, а лампа — лампа. Потому что все так называют эти вещи, и мы с малых лет усвоили эти названия. Нам как-то странно даже узнавать впервые, что в других языках солнце или свет называются иначе. На первых порах нам почти смешно слышать, что стол по-немецки тиш(Tisch), а по-французски табль(table). Нам эти названия кажутся какими-то нелепыми, ненастоящими — настолько в нашем представлении слово крепко связано с самой вещью, как будто эта связь существует искони, установлена самой природой.

И дело тут не только в привычке. Связь слова с мыслью гораздо глубже. Ребенок мыслит предметно, и первые слова его — названия вещей. А он научается мыслить именно с помощью слова-названия. Слова — это как бы кочки, по которым шагает рождающаяся мысль. Без них мысль завязла бы на месте, в какой-то темной гуще.

В Швейцарии был произведен опрос детей лет 6–7 с целью выяснить, как они понимают, что такое слова.

— Откуда взялось название солнца? — спрашивали детей.

— Солнце само себя так назвало, и так и называется, — ответил мальчик семи лет.

— Бог сделал это название, когда создал солнце. Чтобы люди знали, что это такое, — сказала девочка.

— Нет, кто-то первый догадался, что это солнце. А потом уже каждый знал. Это был ученый, — сказал мальчик постарше.

— Как же он догадался?

— Потому что увидел его. Потому что оно светит, и желтое и горячее. И когда люди поняли, что это солнце, они так его и назвали.

— А если солнце бы назвали луной?

— Это нельзя. Луна — это луна, а солнце — солнце. Солнце греет, оно веселое, яркое, а луна только светит, как фонарь.