Надежда Константиновна в столовой укладывала в чемодан последние бумаги, выгруженные из конторки. Взяла несколько листков, исписанных мужем: рукопись без начала и конца. Что это такое? Кажется, та рецензия, которую нельзя было отсылать, потому что критикуемая им книга оказалась изъятой по решению цензуры. Первый и последние листки потеряны. Хранить ли эти? Или бросить в печку вместе с нелегальщиной, в которой уже миновала надобность? С листками в руках пошла в дальнюю комнату и остановилась у порога: Владимир писал, склонив голову к зеленому абажуру. Как он может в такой суматошный день и при таком разгроме?! Но не надо ему мешать…

Бесшумно попятилась, он все же заметил краем глаза.

— Что, Надюша? Что-нибудь важное?

— Так… пустое…

Но из-за пустяка жена не вошла бы. Какие-то листки у нее? Ах, эта злополучная рецензия! Лучше приберечь, какие-нибудь строчки могут пригодиться.

— Я помешала…

— Ничего, Надюша, ничего. — Владимир, положив карандаш, повернулся к жене. — А я не мог удержаться… — Схватил с конторки только что полученный двенадцатый номер журнала «Научное обозрение», тряхнул его в воздухе и бросил на стол. — Такая чепуха понаписана!.. Ты еще не успела взглянуть? Полюбуйся. Скворцов! А каркает, как ворон!

— О «Рынках»? Но, Володя, твоя книга везде встречена хорошо. И о ней писали как о крупном вкладе в экономическую литературу. Тебе нечего волноваться.

— Я не волнуюсь — это мое обычное состояние.

— Кто он такой? Впервые слышу.

— Статистик. Марксистом звался. Когда-то мы с ним участвовали в уничтоженном цензурой сборнике. Подавал надежды. А теперь — с ними, — Владимир кивнул головой вправо, — с легальными. И не стесняется самых отборных «сердитых» выражений, критикует «теорию Ильина». А теория не моя — Маркса. И я не могу оставить без ответа. Вот начал: «Юпитер сердится»… Давно уже известно, что такое зрелище очень забавно и что гнев грозного громовержца вызывает на самом деле только смех».

— Отлично, Володя! Но ты же не успеешь, — до отъезда остаются часы.

— Важно начать. А начало есть. И я отвечаю не только «сердитому Юпитеру» — достанется Струве, достанется Тугану.

— Узнаю твой стиль! — рассмеялась Надежда, довольная постоянной боевитостью Владимира. — Лучший вид защиты — нападение.

— А как же иначе? Время обязывает.

— Пиши. Лампу упакуем завтра. Она еще послужит тебе в Пскове.

Из проходной комнатки приближались торопливые шаркающие шажки. Ульяновы оглянулись. К ним шел Минька. На одной ноге у него растрепанный сапожный опорок, на другой — отцовский пим, высокое голенище упирается в пах. Сдвинутая набок рваная заячья шапчонка вот-вот свалится, подол материной кацавейки волочится по полу. На руках мальчуган держит несколько номеров «Нивы».

— Дядя Володя! Я узял тамока.

— И правильно сделал. Неси, Миняй, неси домой. И вот карандаши.

— А это — от меня. — Надежда Константиновна взяла с полки детские книжки. — Держи. За один раз не унесешь — приходи еще.

Минька, запрокинув головенку на тонкой шее, не отрывал синих капелек глаз от Владимира Ильича:

— Дядя Володя! А ты ишшо приедешь?

— Нет, Миняй. — Владимир Ильич наклонился, тронул острое плечико мальчугана. — Расстаемся навсегда. Расти большой. Будущей осенью отправляйся в школу. Обязательно. Я на тебя надеюсь.

— А на коньках не хочешь кататься? На Шушенке?

— Откатался. Оставляю тебе.

— Не понарошке?! — Минька заулыбался от радости, утер заострившийся нос о книжки, повернулся, готовый бежать домой вприпрыжку, но наступил на подол кацавейки и, уронив ношу, хлопнулся на пол, пискляво ойкнул.

— Ты не плачешь ли? То-то же! Ты ведь мужчина! — Владимир Ильич помог собрать книжки. — Держи! И шапку надо поправить. Вот так.

Вокруг них прыгала Дженни, брыластыми мокрыми губами мазнула по мальчишечьей щеке.

Весь вечер собака носилась по ералашной комнате, принюхивалась к тюкам, чемоданам и корзинам, вскидывала передние лапы на пустые полки, поочередно подбегала ко всем, уставлялась круглыми, по-собачьи красивыми, недоуменными глазами, как бы спрашивая: «Скажите, люди, что все это значит?»

Ямщик подъехал на тройке.

Первым на проводы пришел Сосипатыч. Владимир Ильич отдал ему банку пороху и остатки дроби в мешочках.

— Буду вспоминать наши совместные охотничьи походы.

— Жалко, Ильич… — Сосипатыч помял свою клочковатую бороду. — В тайгу мы с тобой так и не съездили. Все из-за стражников. Язви их в печенку!..

Паша, не сдерживая горестной дрожи в плечах, уткнулась в грудь Надежды Константиновны. Та успокаивала девушку:

— Не надо, Пашенька. Я пришлю адрес — ты пиши нам. — Поцеловала девушку в щеку, соленую от слез. — Ты уже настоящая невеста. Желаю тебе хорошего жениха, доброго, работящего, как ты сама. Ну, прощай!

Перед дальней дорогой Елизавета Васильевна вспомнила старинный обычай, и все на минуту сели.