За столом шел общий разговор; принимать в нем участие было не так-то легко: он состоял в основном из шуточек и намеков и касался интимных особенностей собеседников и связанных с ними событий. В ходу были и жаргонные словечки, которые держали новичка в постоянном напряжении. Монтэгю утешался, однако, тем, что все его промахи с лихвой восполнялись братом, остроты которого сопровождались оглушительными взрывами смеха. Сейчас он вновь напоминал прежнего Оливера,— Монтэгю уже заметил происшедшую в нем перемену. Когда они жили дома, не было конца веселью и шуткам Оливера; трудно было заставить его относиться к чему-нибудь серьезно. Теперь же, в Нью-Йорке, все свое остроумие он сберегал для общества, а оставаясь один, становился возмутительно серьезным. Видимо, он здорово трудился над своими шутками.

Монтэгю начинал понимать, каким образом так получается. Кто-то, например, немало поработал над составлением этого завтрака, призванного произвести самый ошеломляющий эффект. Завтрак начинался с мороженого, отлитого в самые фантастические формы и покрытого сбитыми белками, подрумяненными в печи, затем следовал суп из черепахи, густой, зеленый и жирный, а за ним — о ужас! — в облаках пара появился огромный плюм-пуддинг, поданный на странном блюде с шестью высокими серебряными ножками. Официант поставил его перед Робби Уоллингом и широким жестом поднял крышку, потом снова взял блюдо и обнес им присутствующих. Монтэгю решил, что уже конец завтрака, хотел было дополнить его бутербродом, как вдруг на сцену явилась холодная спаржа, поднесенная каждому на отдельной подставке, напоминающей таганок. А когда аппетит был достаточно возбужден, подали перепелок в маленьких горячих кастрюлечках. За ними — разрезанные пополам грейпфруты, наполненные вином и замороженные во льду, затем плавающих в жиру утят и артишоки, за ними — cafe parfait, и наконец, как бы завершая всю дерзость этого меню, появился нарезанный огромными толстыми кусками ростбиф! Монтэгю давно и счет потерял нескончаемому потоку яств. Блюда чередовались с ценнейшими винами, но без всякой последовательности: херес вперемежку с портвейном, шампанское — с красным вином и ликером. Уголком глаза Монтэгю наблюдал за бедной Бэби де Милль и ему было от души ее жаль,— она была неспособна противиться искушению съедать решительно все, что бы перед ней ни поставили, хотя и страдала от этого. Он подумал даже, не попытаться ли ему отвлечь ее разговором, но у него не хватило смелости.

Завтрак окончился только в четыре часа. Большинство гостей было к этому времени уже на полпути к Нью-Йорку, и ресторан почти опустел. Наконец они уселись в автомобили и помчались к «Блэк Форесту».

Монтэгю объяснили, что «Блэк Форест»—это название охотничьего домика. Он представил себе небольшую, грубо сколоченную хижину и даже подумал, сможет ли там уместиться столько народу. Но когда свернули с главной дороги, брат заметил:

— Вот мы и приехали.

Монтэгю увидел довольно большое гранитное здание и сводчатые ворота. Но каково же было его удивление, когда они, промчавшись под аркой, понеслись еще дальше.

— Куда мы едем? — спросил он.

В «Блэк Форест»,— отвечал Оливер.

— А мимо чего же мы только что проехали?

— Это домик сторожа,— ответил Оливер.

Проехали еще около трех миль по широкой, прямой как стрела, мощенной камнем дороге, проложенной в лесу. Потом до них донесся гул морского прибоя, и в надвигавшихся сумерках пред ними предстало мрачное величественное гранитное здание с четырьмя зубчатыми башнями. Его окружал глубокий ров, через который был перекинут разводной мост. «Блэк Форест» был скопирован с знаменитой древней крепости в Провансе, с той лишь разницей, что в крепости было сорок маленьких комнат, а в «Блэк Форесте» семьдесят больших, и окна каждой сияли ярким светом.

Человека трудно дважды провести на одном и том же: побывав в охотничьем доме стоимостью в три четверти миллиона долларов и окруженном заповедником в десять тысяч акров, Монтэгю был подготовлен к «лагерям Адирондека, которые стоили полмиллиона, и к «коттеджам» Ныо-Порта, стоившим от одного до двух миллионов.

Лакеи приняли их машину, открыли перед ними дверь и сняли с них шубы. Первое, что привлекло внимание всех, был огромный камин футов двенадцати длиной, сложенный из громадных каменных глыб. В нем полыхали большие сосновые бревна. Полированный паркет был устлан медвежьими и бизоньими шкурами. Блики пламени вспыхивали на щитах, палашах и секирах, прикрепленных к дубовым колоннам. За колоннами на стенах висели гобелены, изображающие эпизоды Ронсевальской битвы из «Песни о Роланде».

Колонны подпирали сводчатый стеклянный потолок, пылавший кроваво-красным заревом заката. Широкая лестница вела на хоры, расположенные над залом.

Монтэгю подошел к камину и стоял, потирая руки у благодетельного огня.

— Шотландского или ирландского, сэр? — спросил вынырнувший откуда-то лакей. Едва он успел ответить, как распахнулась дверь и к огню поспешила вторая партия. Через несколько минут все были в сборе и уже надрывались от хохота, слушая рассказ Бэби де Милль, машина которой переехала таксу.

— Нет, вы только подумайте,— кричала Бэби,— она просто-напросто лопнула!

Тотчас же засновали официанты, и вскоре на столах в холле засверкали графины и сифоны. При их содействии скоро все разогрелись и группами рассеялись по дому в поисках развлечений. В доме был большой зимний теннисный корт и с полдюжины скуошкортов. Монтэгю не знал этих игр; он заинтересовался водным поло в одном из бассейнов, потом стал осматривать всю спортивную часть здания. Весь бассейн, его стены и пол были выложены мрамором, а вокруг бассейна шла бронзовая галерея, откуда можно было любоваться зеленой глубью воды. Рядом помещались роскошные мужские и женские туалетные комнаты с горячими и холодными душами Франклина, с паровыми банями и всегда готовыми к услугам массажистами, весы, силомеры, целые электросооружения, излучающие ультрафиолетовые лучи, и электросушилки для дамских причесок.

Он понаблюдал за несколькими играми, в которых принимали участие и мужчины и женщины, а затем, когда группы теннисистов и других игроков пришли на галерею, он присоединился к ним, чтобы искупаться. Затем Монтэгю поднялся на лифте в отведенную для него комнату. Его чемодан был уже распакован, а фрак разложен на кровати.

К девяти часам все собрались в столовой, которая соединялась с гранитной террасой, обращенной к морю. Зал был отделан редчайшим сортом черного дерева, Монтэгю не знал его названия. Ровный мягкий свет разливался по залу. Столы освещались электрическими свечами в серебряных канделябрах с шелковыми абажурами.