За обедом он заметно стеснялся, но со временем Монтэгю удалось с ним сойтись. И когда Ивэнс убедился, что Монтэгю не принадлежит к числу осаждавших его вымогателей, он сам открыл ему свое сердце.

Напав когда-то на богатую жилу, Ивэнс не выпустил ее из рук; он расправился с соперниками, хотевшими ее отнять, скупил железные дороги, владельцы которых старались свести на нет его труды,— и теперь пришел на Уолл-стрит, чтобы сокрушить людей, пытавшихся разорить его железные дороги. Но эта суровая борьба не ожесточила его нежное, как у женщины, сердце, и вид истинного горя был ему невыносим. Он принадлежал к тем людям, которые не задумываясь вынут из заднего кармана пачку десятитысячных кредиток и отдадут нуждающемуся, если уверены, что это его не оскорбит. С другой стороны, про него рассказывали, как однажды, увидав, что проводник на его железной дороге позволил себе грубость по отношению к женщине-пассажирке, он вскочил, дернул рычаг тормоза и среди ночи, в тридцати милях от ближайшего города, высадил этого субъекта на полотно.

— Нет, это все мои бабы,— говорил он Монтэгю, мрачно усмехаясь.— Меня называют нуворишем, и пусть; когда мне приходит охота встряхнуться, я удираю к себе на приволье — и дело с концом. Но вот бабы — те и впрямь забрали себе в голову невесть что.— И старик с грустью добавил, что нежданное обогащение плохо тем, что оставляет женщин совсем без дела.

Это не могла быть и миссис Ивэнс. «Сэри» — как называл ее глава дома — сидела за обедом рядом с Монтэгю, и он скоро заметил, что достаточно самого легкого поощрения, чтобы эта добрая леди сделалась простой и естественной. Воспользовавшись своим положением новичка в Нью-Йорке, Монтэгю помог ей в этом, посетовал, как трудно выбиться в люди там, где процветает бесшабашная расточительность. Миссис Ивэнс живо подхватила эту тему, и сразу же обнаружилось, что она самое добродушное и безобидное создание в мире, истомившееся по каше с черной патокой, оладьям, хлебе, поджаренном на свином сале, и прочим сытным кушаньям, тогда как повар заставляет ее есть какие-то pates de foie gras [19] в желе, выкормленных молоком цесарок и Biscuits glaces Tortoni [20] .

За столом миссис Ивэнс, конечно, не высказала этого,— она мужественно выдерживала свою роль, чем и доставила Монтэгю случай посмеяться про себя.

Миссис Ивэнс рассуждала о том, какое ужасное место для молодых людей эта столица и как она опасается вызвать сюда своего сына.

— Мужчины здесь совсем безнравственные,— провозгласила она и глубокомысленно добавила: — Я Даже пришла к выводу, что на Востоке они попросту амфибиозны!

Увидав, что Монтэгю изумленно поднял брови и его лицо выражает полнейшее» недоумение, она спросила:

— Вы со мной не согласны?

Он поспешил ответить, что ему как-то еще не приходилось над этим задумываться.

И только часа два спустя, во время разговора с мисс Энн, он понял наконец, в чем дело.

— Сегодня мы завтракали с леди Стоунбридж,— сообщила эта юная особа.— Вы ее знаете?

— Нет,— ответил Монтэгю, который никогда о ней и не слышал.

— По-моему, у этих английских аристократок отвратительный язык,— продолжала Энн.— Вы замечали?

— О да,—согласился он.

— И они так циничны! Знаете, леди Стоунбридж положительно шокировала мою мать: она сказала, что совершенно не верит в брак и что, по ее мнению, все мужчины от природы полигамны!

Впоследствии Монтэгю сдружился с миссис Сэри и однажды, как-то сидя днем в ее гостиной стиля Petit Trianon [21] , спросил напрямик:

— Скажите на милость, чего ради вы так стремитесь попасть в общество?

Бедная леди напыжилась было, желая изобразить негодование, но, увидав, что он не смеется над ней и ей не миновать откровенного ответа, сразу обмякла и тихонько призналась:

— Я не стремлюсь, это всё девчонки.— Вместе с непринужденностью к ней вернулась и свойственная ей вульгарность речи.— Это Мери, а главное Энн.

И миссис Сэри доверчиво излила перед ними свои горести, что принесло ей большое облегчение, ибо она была отчаянно одинока. Что касается ее лично, то не так уж ей хочется пролезть ,в общество, а просто обидно то, что общество не желает ее принимать. И, вся вспыхнув от внезапного гнева и сжав кулаки, она воскликнула:

— А я говорю вам: Джек Ивэнс ничуть не хуже всех этих мужчин, разгуливающих по улицам Нью-Йорка, они еще это узнают, и даже гораздо раньше, чем он с ними навсегда разделается, вот что! Ну, а потом я мирно засяду у себя дома и буду штопать мужу носки.

Затем миссис Сэри стала рассказывать, как тяжек путь к признанию. Сотни людей искали здесь их знакомства, но что это было за отребье! Им ничего не стоит наполнить свой дом толпой прихвостней и пройдох, но — нет!—лучше уж дождаться своего часа. Пребывание здесь их многому научило. Однажды одна в высшей степени аристократическая дама позвала их на обед. Каких они только надежд на этот обед не возлагали, но — увы!—когда они сидели у камина, кто-то из гостей залюбовался изумрудным кольцом в тридцать тысяч долларов на пальце миссис Ивэнс; она его сняла, оно пошло по рукам и под конец бесследно исчезло! Другой раз Мери пригласили на партию в бридж, и хотя она почти совсем не играла, хозяйка дома преспокойно объявила ей, что она должна тысячу долларов. А знаменитая леди Стоунбридж — так та вызвала ее недавно и сказала, что может ввести ее в самые высшие круги, но лишь при условии, если она согласится всегда проигрывать. У миссис Ивэнс была до замужества самая простецкая ирландская фамилия; и вот леди Стоунбридж выманила у нее пять тысяч долларов, чтобы с помощью одного влиятельного лица в Королевской коллегии геральдики установить ее происхождение по прямой литии от старинного дворянского рода Медженнисов, лордов Айви, известных еще в четырнадцатом столетии. А теперь Оливер уверяет, будто эта внушительная грамота ни капельки им не поможет!

Итак, метод исключения оставил под вопросом только обеих мисс Ивэнс. Приятели Монтэгю, узнав, что он бывает в этой семье, изощрялись в шутках, допытываясь, уж не собирается ли он жениться. Майор Винэбл пошел еще дальше, утверждая, что любая из этих девиц, без сомнения, тотчас же примет его предложение.

Монтэгю, хохоча, отвечал, что Мери совсем недурна: она добродушна и миловидна. Только ведь она моложе Энн, и он никак не может отделаться от мысли, что через два года она превратится во вторую Энн.