Ибо движущей силой в семье была именно Энн! Это она замыслила грандиозный поход на общество, это она остановила свой выбор на дворце Лэмсонов и оторвала семью от родных первобытных скал Невады. Она была холодна, как айсберг, совершенно неутомима и столь же безжалостна к другим, как и к себе самой: если ее отец семнадцать лет мог скитаться по горам и, как крот, рыть в них ходы, то и она, если понадобится, будет семнадцать лет вести подкоп под твердыню общества!

После беседы по душам с ее матерью, Монтэгю заметил, что мисс Энн Ивэнс стала держать себя с ним очень высокомерно; он понял, что старая леди проболталась о своей с ним откровенности и дочь возмущена его вмешательством. Однако Оливеру она изливала свою душу, и тот приходил и рассказывал брату, что еще она затевает и что обдумывает, какие плетет интриги и каким новым проектом поделилась с ним на этой неделе. Она уже залучила на свою сторону кое-кого из «настоящих» людей, и они ей втайне сочувствовали; если же ей надо было добиться особо высокого покровительства, она пускала в ход своего добродушного старика отца, и нужному лицу делалось солидное денежное одолжение. Все люди света были у нее на заметке — она изучала их слабости и изнанку их жизни и, терпеливо подбирая ключ к разрешению своей задачи, упорно отыскивала семьи, безупречные в смысле общественного положения, но настолько запутавшиеся материально, что не отвергли бы предложения поддержать Ивэнсов и решительно ввести их в высший круг. Монтэгю взирал на все это с изумлением и насмешкой — до того сравнительно скоро наступившего дня, когда в газетах вдруг появились полученные по телеграфу описания туалетов герцогини Арденской, урожденной Ивэнс, которая ярче всех прочих звезд заблистала этой зимой в лондонском обществе.

Как это ни было неприятно Монтэгю, но он все же оказался вынужденным написать майору Торну, что ему никого не удалось заинтересовать его предложением и что сам он тоже не может им воспользоваться. Затем, уступая настояниям брата, он поло-жил деньги в банк и стал ждать. «Лед скоро тронется»,— обещал ему Оливер.

Когда они ехали от Ивэнсов, Оливер уверенно заявил, что событий надо ждать со дня на день. При этом он соблюдал необыкновенную таинственность и не пожелал ответить ни на один вопрос; сказал только, что все это не имеет никакого отношения к людям, от которых они сейчас возвращаются.

— Надеюсь, ты понимаешь,— заметил Монтэгю,— что при первой возможности Ивэнс не постесняется тебя надуть.

— Не постесняется! —расхохотался Оливер и рассказал про одного крупного строителя железных дорог на Западе, который выдавал замуж свою дочь. Несколько молодых людей, присутствовавших на устроенном по этому случаю необыкновенно роскошном торжестве, вообразив, что па-паша находится в чувствительном настроении, обратились к нему с вопросом, как он смотрит на существующее в данный момент положение на бирже и не предстоит ли, по его мнению, чего-либо интересного? Он посоветовал им купить акции его железных дорог; они сложились и стали покупать, и чем больше они покупали, тем больше он продавал, а все кончилось тем, что эта маленькая спекуляция вскочила мальчикам в семь с половиной миллионов!

— Нет, нет,— воскликнул Оливер,— я и доллара не вложил в предприятия Ивэнса и ни за что не вложу. Ивэнсы для меня — временное подспорье, вот и все,— добавил он небрежно.

Дня через два утром, когда Монтэгю еще завтракал, позвонил Оливер и сказал, что сейчас он заедет и они вместе отправятся за город. Монтэгю сразу понял, что начинается что-то серьезное: насколько ему было известно, его брат без причины никогда не поднимался так рано.

Они сели в кеб, и Оливер приступил к объяснению. Настал момент глубоко нырнуть и выплыть на поверхность с состоянием в руках. Он сейчас не станет входить в подробности, ибо дал слово хранить все в абсолютном секрете. Об этом знают только четыре человека во всей стране. Такой случай бывает раз в жизни, и через каких-нибудь четыре-пять часов он может оказаться навсегда упущенным. Оливеру трижды выпадала подобная удача, но он каждый раз значительно увеличивал свой капитал, и если до сих пор не загреб миллионов, то потому только, что никогда не располагал достаточным количеством денег. Брат должен положиться на его слово и следовать всем его указаниям.

— Чего ты от меня хочешь? — обеспокоенно спросил Монтэгю.

— Я хочу, чтобы ты взял из банка все свои деньги до последнего доллара и, кроме того, достал бы еще сколько можешь достать за одно утро, и передал бы их мне, а я куплю на них акций.

— На все без остатка?

— Разумеется,— ответил Оливер и, увидав, что брат хмурится, добавил:—Пойми, мне совершенно точно известно, как эти акции поведут себя сегодня.

— В таком деле мнение даже самых опытных биржевиков бывает ошибочно,— сказал Монтэгю.

— Я основываюсь не на чьем-то мнении,— последовал ответ,— а на точных сведениях. Сделано будет так, что акции непременно пойдут на повышение.

— Но почему ты знаешь, что лицо, от которого зависит их курс, не обманывает тебя?

— Я получил эти сведения не от того лица, а от другого, которому нет смысла меня обманывать,— напротив, этот человек действует со мной заодно и выигрывает только в том случае, если выигрываю я.

— Иными словами, полученная тобою информация — краденая?—спросил Монтэгю.

— На Уолл-стрите все краденое,— отрезал Оливер. Последовало длительное молчание, а кеб между тем

быстро катился вперед.

— Ну? — спросил наконец Оливер.

— Я допускаю,— сказал Монтэгю,— что кто-то действительно намерен повысить такие-то акции и способен сделать это, и тем не менее он может ошибиться. Тут действует столько различных сил и столько надо учесть случайностей, что, боюсь, ты очень рискуешь.

Оливер расхохотался.

— Ты рассуждаешь, как младенец,— возразил он.— Представь себе, что в моем ведении находятся дела какой-нибудь компании и я желаю воспользоваться своей компетенцией для биржевой игры; неужели ты думаешь, что я заранее почти наверняка не буду знать, как и когда будут стоять акции этой компании?

— Да,— задумчиво произнес Монтэгю,— если только это вообще возможно...

— Если возможно! — смеясь, подхватил Оливер.— Ну конечно же возможно!.. А теперь предположим, что у меня есть доверенное лицо — секретарь, скажем,— и я плачу ему двадцать тысяч в год, и он узнает, что тогда-то представится случай нажить за какой-нибудь час сотни тысяч,— как, по-твоему, воспользуется он этим случаем или нет?

— Да, воспользуется,— сказал Монтэгю.— Но какое это имеет отношение к тебе?.

— А ты выслушай до конца: если он собирается произвести выгодную операцию, то ему нужен капитал, верно? Едва ли он станет искать денег по банкам Уолл-стрита, где за ним следят тысячи глаз. Не естественнее ли ему будет обратиться к человеку из общества, имеющему вес среди частных лиц, располагающих любым количеством наличных?