— Мелочь разная — рюкзак и две сумки.

Не вдруг досвистел нас старенький паровичок до платформы «42-й» километр. По пути ничего не случилось. Болтали о всякой чепухе, жевали смертельно кислые яблоки, старательно (для кого только?) делали вид: мы всего лишь давние закадычные друзья!..

От платформы надо было прошагать километра три до Сельца, частью лесом с густым орешниковым подлеском, частью открытым полем, сквозь овсы.

На платформе я навьючился рюкзаком, взял одну сумку и хотел прихватить и другую, но Наташка не позволила.

— Ты же не ишак! Я, конечно, как считают некоторые, бессердечная эгоистка, — эти слова она произнесла голосом своей матери, — но все-таки не до такой степени.

И мы пошли.

В лесу было дьявольски душно, даже густая орешниковая тень мало спасала от жары: воздух сделался каким-то неполноценным, вроде из него удалили кислород. Через каких-нибудь четыре сотни шагов я взмок и стал дышать ртом. Подумал: а каково будет, когда выйдем в поле? Но ничего не сказал.

Наташка все время перекладывала сумку из руки в руку и то и дело заботливо спрашивала:

— Устал, Колюшка? Отдохнуть не хочешь? Еще жив, Колюшка?..

О Господи, что за дурацкое имечко — Колюшка! Далось ей… Старался мужественно молчать, только изредка отвечал коротко и сурово:

— Пока тяну.

В поле жарило тоже вовсю, но оказалось, к счастью, не так душно. Ветерок все-таки освежал маленько.

До Сельца мы в конце концов доползли. Разгрузились.

Тут Наташка провела каким-то странным скользящим движением от горла — к поясу… И — взвыла! В жизни я не слышал такого безнадежного плача. Она ревела, она захлебывалась слезами и подвывала, а я решительно не мог понять, из-за чего?

Сквозь невнятное причитание и чуть затихшие всхлипывания до меня с трудом дошло единственное слово — жук.

Сначала я подумал: может, Наташку укусила какая-то тварюга — клещ или кто там еще из лесных кусается? Хотел помочь Наташке освободиться от кофточки, но она замахала обеими руками — не надо! И тут я разобрал еще одно слово: потерялся.

Короче говоря, у Наташки на кофточке была приколота брошка. Какой-то, по ее словам, скарабей — жук с голубыми стеклянными крылышками и блестящими, вроде позолоченными лапками. Застежка раскрылась, и жук тю-тю — слетел. Вот какое горе стряслось.

— И ты из-за этой мути ревешь, как ненормальная? — совершенно чистосердечно удивился я.

— Но если бы ты знал, если бы только ты знал, — отвратительным шепотом прошелестела Наташка, — что он, этот скарабей, означал, ты бы не удивлялся…

— Дура, — сказал я, — не реви, пожалуйста. Сейчас я найду твоего дурацкого жука, если он только на самом деле слетел по дороге.

И я пошел обратно — к платформе сорок второго километра, стараясь шаг в шаг повторить наш путь.

Голова моя была низко опущена, глаза прилежно обшаривали дорожную пыль. А солнце пекло с непередаваемой яростью, словно решило наказать меня за нахальную и глупую самонадеянность. Иголку в стоге взялся отыскать! Трепло!

Шагал я медленно и думал об одном: если найду, все будет хорошо (почему?), а если не найду — дело дрянь… Какое такое дело… Ведь сроду я не отличался никакими суевериями, ни в тринадцатые числа не верил, ни черных кошек не опасался.

А тут втемяшилось: ты должен найти. Можно было подумать, от этого жука зависела вся моя дальнейшая судьба, все благополучие.

Поле кончилось. Я вступил в душную тень орешниковых зарослей. Начало уже ломить глаза, обожженная солнцем шея, казалось, вздувается резиновым пузырем.

И тут пришло в голову: «А может, Наташка этого чертовою жука еще в вагоне потеряла? Чего тогда стараться?» И еще:

«Если не найду, можно и не возвращаться в Сельцо. С платформы — прямиком в город… Нет, так нельзя, а то выйдет — сбежал, струсил». Как я боялся тогда, да, пожалуй, и всю жизнь, что кто-то может меня заподозрить в трусости.

Это была, кстати сказать, полная чушь: кого бояться, чего?

Наверное, от жары и усталости голова моя варила все хуже и неустойчивее.

Пожалуй, я прошел уже половину леса, когда споткнулся о торчавший высоко над дорогой корень и размашисто шлепнулся.

Чертыхаясь, хотел было тут же вскочить, но заметил — блестит! Да-да-да, можете не верить! Блестел Наташкин жук. Ее скарабей вопреки здравому смыслу взял и нашелся. Он валялся в пыли на самой обочине дороги.

Я осторожно взял брошку в руки. Повертел в потных пальцах. Видно, кто-то успел наступить на жука: булавка погнулась и передние лапки тоже.