Не вставая с земли, достал из кармана ножик и стал осторожно выправлять лапки. И тут увидел: на пузике гравировка, всего два слова:

«Наташе — Саша».

Вот так: простенько, но со вкусом…

Или закинуть этого жука подальше в орешник? Кто узнает: нашел я его или не нашел?

Какой еще Саша?

С годами я излечился от приступов ревности. Даже моя бывшая жена не выставила в спецификацию моих недостатков: ревнив! Но тогда в лесу меня колотило на этой коварной и подлой волне так, что и сегодня вспоминать тошно. Никому не пожелаю испытать подобный озноб.

И все-таки я пришел в себя, поднялся, кое-как отряхнул пыль с брюк и поплелся в Сельцо.

Наташка получила своего жука.

А я еще промерил всю дистанцию, теперь уже в обратном направлении, благополучно дождался паровичка, тащившего пять зеленых вагончиков, и отбыл домой.

Могли я вообразить, что спустя многие годы, в обстоятельствах куда более драматических, мне придется вспоминать про «иголку в стоге» и в глазах моих вновь мелькнет золотой отблеск минувшего детства. Только искать достанется… линкор!

Меня, только что разжалованного и дожидавшегося отправки в штрафной батальон (смывать кровью…), вызвал командир полка. Для чего — понять не мог.

Шел, сопровождаемый адъютантом эскадрильи. С тупым равнодушием шел: спешить было ни к чему. Куда спешить?

Носов поглядел как-то вопросительно, без неприязни и отчуждения и спросил:

— Хочешь рискнуть, Абаза?

— Из-под ареста, что ли, сбежать?

— Какие могут быть шутки, Абаза… Слетать надо… и я вроде за тебя согласился, хотя такого права не имею…

Достаточно было услышать «слетать», как голова заработалас поспешностью необычайной: в штрафбатах не летают, штрафникам полагается, искупая вину, гибнуть на земле… А Носов сказал «слетать»! Или я ослышался?

— Командующий флотом берет тебя напрокат и поставит задачу лично, — вновь услыхал я Носова, — ты можешь отказаться… Дело исключительно добровольное…

Командующий выглядел больным или смертельно замученным: щеки запали, глаза ввалились, в пальцах мелко дрожала папироса. Адмирал подвел меня к карте во всю стену, указал на едва различимую точку, лежавшую высоко на севере, и сказал, медленно растягивая слова, вроде припоминая:

— По нашим, не вполне достоверным данным, они прячут вот здесь свой подраненный линкор. Надо уточнить — так это или нет. Бухта перекрыта зенитками. Посылал на разведку «петляковых», оба экипажа не пробились, один не вернулся.

Адмирал замолчал.

Глядя на карту, я понимал: так сказать, нормальным порядком в бухту, прикрытую зенитным огнем, не проскочить. Гробовитое дело.

— Задача приобретает стратегическое значение, — возвысил голос командующий. — Если мы скидываем со счетов этот линкор, у нас высвобождаются бо-о-льшие подлодочные силы, что позволяет…

Но это ко мне уже отношения не имело. Не стал слушать. Думал: согласиться сейчас на разведку — проще всего, накрыться — тоже недолго. Задача не в том, чтобы сказать: готов! Как слетать, чтобы был толк? Как вернуться?

Командующий смотрел на меня вопросительно.

— Разрешите вопрос, — спросил я и, получив разрешение, сказал: — Мне можно получить фактическую погоду в районе цели, точный прогноз на ближайшие сутки, ветер по высотам и самую подробную карту цели?

— Вы получите все, чего потребуете, — сказал адмирал, — все и даже больше, только ответьте до двенадцати ноль-ноль завтрашних суток — там линкор или его там нет.

Я решил лететь за облаками. И снижение начать по расчету времени, чтобы оказаться над поверхностью моря километрах в тридцати от цели. Здесь надо будет снизиться, планировал я, и идти к бухте на высоте, зениткам практически неподвластной, — на бреющем.

Синоптики обещали нижнюю кромку облаков метрах на двухстах или ста пятидесяти. Это обнадеживало. Ветер гарантировали устойчивый: на высоте — умеренный, а у земли — слабый. Это тоже было мне на руку.

Когда я уже уселся в кабине, провожавший меня Носов поднялся на крыло, неожиданно протянул руку и сказал:

— Ну, будь паном, мужик! И пошли меня к черту.

Вот уж не ожидал от него.

Я набрал две с половиной тысячи метров и вышел за облака.

Секундомер, пущенный на взлете, отсчитывал время. До точки снижения делать было нечего. Только ждать. И сохранять, конечно, режим полета.

Когда расчетное время кончилось, я дважды проверил себя и, тщательно сохраняя скорость, начал снижение. Медленно ползла стрелочка высотомера, вариометр показывал: спуск десять метров в секунду.