— А про секс у тебя есть? Давай-ка, прочитай что-нибудь этакое!

Вся решимость Дейзи исчезла. Она закрывает книгу.

— Не могу, — жалобно произносит она. — Правда не могу.

— Сможешь, сможешь, — говорит Бакстер. — А то перережу ей горло. Хочешь посмотреть?

— Дейзи, — негромко говорит Грамматик, — послушай меня. Прочти то, что ты раньше читала мне.

— А ты, дедуля, заткнись на хер! — обрывает его Найджел.

Дейзи вопросительно смотрит на Грамматика, затем, кажется, понимает, о чем он. Пролистывает книгу, ища нужное место, бросает быстрый взгляд на деда и начинает читать. Голос ее дрожит и срывается, книга едва не падает из трясущейся руки, и Дейзи приходится взять ее обеими руками.

— Ну нет, — говорит Бакстер. — Так не пойдет. Ты так бормочешь, что ни слова не разобрать. Давай-ка еще раз, сначала.

И она начинает сначала — по-прежнему тихо, но теперь Генри уже различает слова. Он несколько раз пролистывал ее книгу, но это стихотворение, видимо, пропустил. Во всяком случае, оно его удивляет — певучее, задумчивое и намеренно архаичное, словно Дейзи перенеслась в иное столетие. Страх мешает ему слушать, многого он не понимает, многое додумывает сам; но вот Дейзи чуть возвышает голос, в нем появляется ритм, и перед глазами у Генри встают картины, о которых говорится в стихотворении. Он видит, как Дейзи стоит на пляже в летнюю лунную ночь: прилив, море спокойно, воздух напоен ароматами, на волнах играют последние отблески заката. Она обращается к своему возлюбленному, к отцу своего будущего ребенка, просит его подойти и взглянуть или, точнее, прислушаться. Пероун представляет рядом с ней мускулистого, обнаженного по пояс мужчину. Вместе они слушают, как шуршит по камням прибой, и слышат в этом звуке глубокую печаль, восходящую к седой древности. Давным-давно, говорит Дейзи, когда земля была еще молода, в шуме волн слышалось утешение и ничто не стояло между человеком и Богом. Но нынче вечером в шорохе волн, набегающих на берег и отбегающих вспять, влюбленные слышат лишь горе. Они поворачиваются друг к другу, и, прежде чем он ее поцелует, она говорит: мы должны любить друг друга, мы должны хранить верность, особенно теперь, когда во чреве моем растет дитя, а вокруг нет ни мира, ни покоя и две армии, сойдясь в пустыне, готовятся к битве.

Она поднимает глаза. Розалинд не сводит взгляда с дочери: от мышечных спазмов колени ее трясутся. Все остальные смотрят на Бакстера и ждут. Тот наклонился вперед, облокотившись на спинку дивана: он все еще прижимает нож к шее Розалинд, но хватка его, кажется, ослабла, и в позе чувствуется нерешительность. Возможно ли, реально ли чтобы чтение стихов вызвало такую перемену?

Наконец он поднимает голову и говорит капризно, по-детски:

— Еще раз!

Она переворачивает страницу и начинает заново — на этот раз более уверенно, мягким, завораживающим тоном, словно рассказывает ребенку сказку:

— «Взгляд оторвать от моря не могу. Тишь. Смотрится луна в пролив. Там, на французском берегу, погас последний блик…» [16]

Теперь Генри слушает внимательнее, и многое, ускользнувшее в первый раз, становится ему яснее. Он обнаруживает, что дело происходит в Англии, а не во Франции, что героиня стоит не на берегу, а у открытого окна, и мужчины, отца ее ребенка, нет с ней рядом. Ему представляется Бакстер: вот он стоит, облокотившись о подоконник, и слушает шум волн, «и в мерном плеске чувствует душа безмерную печаль». Этот звук ассоциируется не с древностью вообще, а с Софоклом, который «вслушивался в гул Эгейских волн», и они «о горестях людских вели рассказ». Даже сейчас Генри невольно морщится, услышав упоминание о «море веры» и о сияющем потерянном рае. И снова — на этот раз ушами Бакстера — слышит он приглушенный шум моря, но теперь это «зов небытия», и «стеная, шлет прилив за валом вал, захлестывая петлю вкруг земли». Это как певучее проклятие. Мольба о верности тщетна в этом унылом мире, где не найти ни любви, ни жалости и где «идет схватка первозданных сил» (сейчас, во второй раз, Генри уже не слышит никаких упоминаний о пустыне). Теперь ему кажется, что мелодичность стихотворения как-то не вяжется с мрачным настроем.

Трудно сказать, что происходит с Бакстером: беспрерывные мышечные подергиванья не позволяют угадывать его настроение по лицу, но, кажется, он взволнован. Не сводя глаз с Дейзи, он убирает нож и прячет его в карман. Невероятным усилием воли ей удается сохранить самообладание, и лишь дрожащая нижняя губа свидетельствует о ее чувствах. Она беспомощно опускает руки, книга дрожит, зажатая меж пальцев. Грамматик сжимает руку Розалинд. Пока звучали стихи, Найджел презрительно кривил губы, но теперь заметно оживился.

— Ну давай, действуй, — говорит он приятелю, — а я пока нож подержу.

Генри боится, что эта подсказка, напоминание о цели их прихода, вызовет новую смену настроения и подтолкнет Бакстера на прежний путь.

Но Бакстер его как будто не слышал.

— Ты это сочинила! — взволнованно говорит он. — Ты самаэто сочинила!

Это не вопрос, а утверждение. Дейзи молча ждет.

И снова:

— Ты это сочинила! — А потом, торопливо: — Здорово! Слушай, ты не представляешь, до чего здорово! Просто класс! И ты сама это сочинила!

Дейзи упрямо молчит.

— Знаешь, когда я слушал, то все вспоминал те места, где я вырос.

Генри понятия не имеет, где вырос Бакстер, и его это не волнует. Он хочет броситься к Дейзи, к Розалинд, хочет защитить их обеих — но боится тронуться с места, пока Бакстер рядом.

— Эй, Бакстер! — Найджел кивком указывает на Дейзи и ухмыляется.

— Не-а. Я передумал.

— Чего? Ты че, охренел, что ли?

— Ты бы оделась, — говорит Бакстер так, словно Дейзи обнажилась по собственной прихоти.

Секунду или две она не двигается. Все ждут.

— Да ты сдурел! — говорит Найджел. — Что же, выходит, мы все это зря…

Дейзи наклоняется, подбирает с пола свитер и юбку, торопливо их натягивает.

— Нет, как ты до этого додумалась? — не успокаивается Бакстер. — Вот так просто села и написала, да? — И повторяет еще несколько раз, изумленно и восторженно: — Такое сочинила!

Дейзи не обращает на него внимания; она быстро, судорожно одевается, отпихнув ногой валяющееся на полу нижнее белье. Для нее главное — прикрыть наготу и кинуться к матери. Бакстер, как видно, не видит ничего особенного во внезапной перемене своей роли — от грозного повелителя к восторженному слушателю. Или к довольному ребенку. Генри пытается поймать взгляд дочери, предупредить ее, чтобы она продолжала отвлекать Бакстера. Но она уже рядом с матерью, они обнялись; Дейзи опустилась на пол у ног Розалинд, почти легла к ней на колени, они сжимают друг друга в объятиях и бессвязно шепчутся, не обращая внимания на суетящегося вокруг Бакстера. Возбуждение его нарастает, он быстро и беззвучно шевелит губами, дергается, переминается с ноги на ногу. Дейзи бросила книгу на стол, Бакстер подбирает ее и машет ею в воздухе, словно старается вытрясти из нее смысл.