Шрифт:
Это чудище встало: и вышло с попышкою, их уведя за собой.
Есть в паноптикумах перед пыльною шторой доска: «Просят дам и детей не вводить»; но вы входите; и натыкаетесь на восковые, холодные куклы, одетые в пыль и протреп сюртуков, со вставными глазами; и — с идиотическими, удивленными, детски невинными, но бородатыми лицами, в галстухах, в черных жилетах, в очках, с обнаженной рукой или с пяткой, покрытой прыщами, гангренами, — сделанными
Интендант тинтентант
Телефонное ухо: с далекими центрами соединили его затрещало:
— Спасение есть!
Пустотряс: кто спасет?
Тук: турусы: — тарелки, плеск пяток; рассыпали пуговицы роговые; рога, шаг — спасителя — по коридору!
Он — выскочил.
Пуст коридор; но — два глаза в конце.
Свет?
Нет —
— глаз офицера высокого, с тонкою апоплексической шеей и с синим совсем сумасшедшим, от бешенства диким, лицом!
Офицер, захватясь за бородку, вперился в то место, которое стало «Мандро», как в тарантула скачущего, вызывающего в нас мгновенно же два рода чувств: прочь бежать, раздавить.
И услышалось издали, как клокотание тонкого горла, сжимаемого подлетевшею к горлу рукой.
И Мандро:
— Что вы так?
Никого!
Было: числясь Друа-Домардэном, уже отчислялся от всяких «друа» на Друа; и хотел сигануть через кресло — оранжево-пепельный фон, — как пожухлая шкура распластанного леопарда.
Хотел сигануть в темно-черные пятна на бронзовом темном, как шкура боа, — коридора какого-то; из глубины коридора хрипел синебакий; не горничная выбегала на зов и; и — когда это было? И — где?
И не вспомнилось.
Ассоциация вспомнилась; она бессмысленна: мелким петитом, без шпон, сочетание букв — «Интендант Тинтентант».
Водосточная крыса — в захлопе метается; случаи были, когда разрывалось крысиное сердце.
Лизаша, Лизаша!
А дни проходили.
Закончено, разрешено: ликвидация органов; урегулирован этот вопрос, «пересчитаны» ребра; есть метка в жилете куда ставить дуло, когда они с «этим» приступят.
Готово!
И можно сидеть, опочивши от дел; сутки — ящики выпростанные — века; и четыре недели — три тысячи лет — с того мига, когда стал готов; а в желудочках мозга катались какие-то шарики воспоминаний (в обратном порядке); причины, как следствия, виделись роем возможностей; переживалися многие жизни в одной.
Малакаки, гречонок, — пред торчинской лужей помедлил, — скотину Мандро, его усыновившую, верно б не встретил: сидел бы под вывеской: «Губки»; на жизненной линии точки суть пересечения линий, которые все перемыслить — стать — декалионно-животым и декалионно-головым, разбухнувшим: в судьбу судеб!
И Друа-Домардэн, разнесенный на буквы, — «дээр», «уадэ», «оэма», «эрдеэн» — и Мандро, и Мордан, и Моран, и Роман; подуляции — Наполеона, бушмена, убийцы родителей, — Kappa; и — Марра!
Мандро — сумма всех воплотимых варьяций; он стал спекулянт.
— Вы артист спекуляций, — ему говорили.
Он мог бы сравняться с Рокфеллером; и среди русских дельцов пройтись поприщем слав; ноги быстро всучив в камергерские, белые брюки, сигал бы еще, чего доброго, он в золотой, оперенной едва, треуголке — семидесятипятилетней развалиной!
Зуд любопытства его, безыменку, в рои, безыменок, — увы, — засосал; рой в роях — гадил, резал, насиловал, падал — в одних роевых, становящихся, нигде не ставши: «кабы» да «как бы»; но «кабыба» такая — тоска.
Все рванулось в нем вдруг:
— Если б был!
О, он знает теперь, что звездило, откуда звездило: —
— из глаз и тогда понимавших его, не понявшего вовсе себя: —
— из глаз: дочери!
О, о, — что сделал с ней!
Она увидела — спрутище!
Переменить точку зрения ей; и — какая бы жизнь началась?
— О, верните ее! Дайте только возможность вернуться, — начать!
Дайте только возможность сказать:
— Я, Лизаша, теперь, неувиденное всею жизнью своей смертью увидел, чтоб жить!