Шрифт:
И кто-то —
— встает от нее и рукой снеговою и строгою в
снег — подымит!
Жались голуби; слышался звук ударяемых дров; жестяная флюгарка, вертяся, визжала с соседнего домика; пусто глядел Неперепрев в свои пустоглазые окна.
Сугроб за сугробом с соседних пустующих двориков встал за забором, — нетоптаный, непроходимый; нигде — ни души; покопайся, — неведомки всюду: —
— как белые вши, вездесущие, ползают.
Вьюга пустилась по кольям забора, как стая несытых смертей.
На кровях, на костях
И из снежного дыма расслышалось еле:
— Живое мясцо, когда режут, мычит, — говорю я Шамшэ Лужердинзе.
— Геннадий Жебевич Цецосу рассказывал…
Белые массы бросались сквозь белые массы.
— То — правильно: карта России — пятно кровяное; Москва — на кровях.
— Петербург — на костях.
— И пора ликвидировать это.
Охлопковый снег повалился за шею Терентия Титыча; он же, в сугроб проваляся, едва выволакивал валенок; в шапке рысине, в тулупчике с траченым мехом, шажисто шарчил из сугроба и слизывал сырости с белых усов.
Глядя вбок, Каракаллов, Корнилий Корнеич, мотался кудрями и не поспевал; загораживал рот он рукою; метался очками; и пар пускал: папечками:
— Скоро партию новых листовок, — а в рот хлестал ветер, — на дровнях доставит Пров Обов-Рагах, но и ловко и из моря ловили их.
— Кто?
— Бронислав Бретуканский, Артем Уртукуев, Мамай-Алмамед, Мовша Жмойда… Тюки им бросали за борт: буря, ночь; лодки старые, — жался в серявом пальтишке, с которого шарф голубой, закрывающий рот, завивался змеей в Гартагалов, мелькающий еле; счихнул.
— Чох на правду!
Тащили за три с половиною верст из Батума; Цецос при разборе листовок присутствовать должен, а он точно в воду упал.
И скользнувши, рукой — за очки он; а Титилев, даже не слушая, выставил бороду, — белый ком пуха; походка — со стоечкой; задержь в посадке спины:
— Ветерец!
О Цсцосе — ни звука.
Под сниженным боком заборика, собственного, в снег — коленями, а бородой — под забор; снег слетел с бороды; разъерошилась, — желтая, шерсткая:
— Сорвана.
— Что?
— Да доска, чорт дери!
А в отверстие — психа.
— Ну, гавочка… — валенкой он отпихнулся. — Кукушка полезла в чужое гнездо!
Сдунул иней, под ним обнаружив следок собачиный; под руку ему Каракаллов заглядывал, точно собака в кувшин.
— Ну, чего надо мной заплясали, как чорт над душой?
И шарчил из сугроба; опять Каракаллов:
— Цецос, — точно в прорубь.
Терентий же Титович снова — ни звука.
Оглядывая Каракаллова, думал:
— Жердяй: точно чучело на коноплянике; рот, как дыра; кос, курнос; рыло — дудкою; глух, точно тетерев!
С силою шел: руки — за спину; клином волос изъерошенных — в ветер:
— У нас соберутся Иван Буддогубов, Богруни-Бобырь, Галдаган этот, Нил, Откалдакал; галдят — врозь, вразвалку!
И — смык смышлеватых бровей:
— Все Шемяки да Шуйские; как кулаком, заезжают друг в друга, — мигнуло лукавое, польское что-то, — партийным оттенком; я не о рабочих, — взусатился он, — проработались славно в ячейках заводских; я — о комитетчиках; эти в подпольи гниют; их — проветрить, на воздух; им все невдомек: хладнокровие и осторожность — десница и шуйца, — упорил он валенком, в снег ударяющим.
— Шутка — нехитрая? В том-то и дело: нехитрое — очень хитро, как огонь, в кремне скрытый.
В его хохотавшем баске с перезвоном икливым, как… хвостик.
И — вдруг:
— Меделянского пса заведу.
И — на Козиев Третий свернул он, ступая с притопом; и — зная: он — сила больших обстоятельств, которые властно подкрадывались, — уже изнемогает; а вихрь — хлестал в горло; порыв утаив, жестко шел, припадая на правую ногу:
— Кадет полевел; вылезает эс-эр; и садит меньшевик из-под локтя; пиликает всякий кулик про болото свое… Наши темпы трещат; расслоение спутает карты программ; надо знать из сегодня же схему поправок на время, когда меньшевик и эс-эр пас загонят в подвал; не боятся вливаемых ядов, их схватывать, кристаллизуй из них силикаты полезные; сила движения — верткая, да-с… Ну, — а мы? Хороши ли? Глафира Лафитова, — та лупит славно; а Римма Ассирова-Пситова, — дай волю ей: тебе кровопускатель откроет; живет на Кровянке, а не на Солянке.