— Ташесю!

Там асфальтовый дворик, где конь запотевший и бледно-железистый, — с медным отливом, с дерглявой губой и с ноздрею, раздутой на хлеб, — удила опененные нервно разжевывает, ланьим оком косяся на улицу, на подъезжающий быстро карет чернолаковый рой.

Котелок иль цилиндр из квадратного дверца выскакивал и выволакивал веющих перьями дам: прямо в двери подъезда; глазели мальцы, Петрунки и Кокошки, дивясь: на пальто Петрункевича, на котелочек Кокошкина.

Над вестибюлем профессор Цецесов, пыхтя, волочится под бюстом; Пэпэш-Довлиаш, — психиатр и профессор, — проходит — в простертые бархаты барсовых шкур.

Тертий Чечернев, —

поднялся.

Худорусев: он славянофильский журнал издает; и — другой, музыкальный, сливая Самарина и Хомякова со Скрябиным и Дебюсси — истерическая патриотка, но — артистическая библиотека; щелкает с фронта: при клюкве и при позументах серебряных.

Доктор Кишечников: —

Он — прошел!

Академик ста лет, знаменитость космическая, Цупурухнул, — несет глухоту, багаж знания.

Гул:

— Цупурухнул идет!

И все вздрагивают, что не рухнул под тяжестью переворота в науке, которой и не было до Цупурухнула: сам ее выдумал; перевороты устраивал.

Каменный, старый титан, развивавший какое-то там Прометеево пламя, застывшее мраморной палкою (после сверженья титанов); изваянность этой фигуры в породу гранита давила; и вздрагивали:

— Как?

— Он жив?

Не выгамкивал даже: вид делал, что — выгамкает; и от возможности этой испытывали сотрясенье составов.

Хозяин-то где, — Ташесю?

На Мясницкой?

С Мясницкой!

Как раз появился в дверях; с ним — высокий блондин, им вводимый: «Князь», —

— или —

— Мясницкая!

Весь полновесие он; и весь — задержь; глаза голубые и выпуклые; бледно-желтые, добела, волосы; четкий пробор; желтоватый овал бороды; под глазами — бессонница (это — труды); взгляд прямой, но полончивый, весь в серо-светлом; сиреневый галстух, завязанный точно и прочно.

Его привозили; к нему подводили; о нем говорили; и он грворил; он давал указания, распоряжения, ставил задания, ширясь с Мясницкой, которая осью событий уже становилась в усилиях свергнуть царя, при поддержке — московского общества, деятелей контрразведки, генералитета.

Подслушали дамы, как бархатным тенором он:

— Николай Николаевич…

— С Павлом…

— Да, да… — Николаевичем!..

Шел он —

— там —

— в веер дам!

Нет, Лили Ромуальдовна фон-Клаккенклипс, — что за прелесть! Жемчужина: голая вся; губки — кукольны: с выстрелом патриотических фраз; офестонена грудь; нечто виснет с волос, бледней пепла, подобное разве сквозному чулку: Византия, Венеция, Греция!

Поза — портретная; взгляд — леопарда, а стиль — Леонардо.

Она говорит: пред отъездом своим в Могилев царь расплакался; с немкою сделались тики.

И Флор Аполлонович Боде-Феянов, сенатор, с пергаментным ликом, — пергаментным ликом:

— Как, что?

— Пятка дергалась?

— От черногоренок, чешущих пятки?

Лили Ромуальдовна, или Лили, или — Лилия, — встрепетом белого веера:

— От, — закативши глаза, — Маклакова!..

И так ангелически:

— Ножик оттачивают Пуришкевичи [25] … Стало быть, стало быть: вы понимаете?

Флор Аполлонович Боде-Феянов — не слышит: глухой.

— Посмотри, как она с ним, — жена, старушенция, белой лорнеткой ему показывает, что Дулеб Беблебеев с Натальей Витальевной Херусталеевой в зыбь ее шелка зеленого, в серое кружево, тонет.