Под гулом войны мировой — гул иной: гул подпольный.

— Об этом — не крикнешь теперь: перекрадывать след к овладенью войной — вот что нужно!

И он — спохватился:

— Ну, — с богом!

По рельсам пошли.

Та же песенка — издали:

— Слышите?

— Слышу!

И — вышли.

— Лихач!

Вот домик оранжевый встал; желто-серая жескла трава; затусклило едва лиловато: с востока; вот — Дорогомиловский мост, самновейший ампир, где на серых столбах так отчетливо черный металл защербился рельефами: шлемов, мечей и щитов.

— Посмотрите: наш воин; когда-то парадную каску надев, при копье, при коне, на болота мазурские шел воевать с Рененкампфом; смотрите, — в картузике, выданном из интендантства, в шинелишке, спертой у трупа, он — тут!

Залынял: с табачишкой в кармане; и — с фигою; мобилизованный нюхает, что ему слопать.

— Их — столько, что кажется: фронт опустелым, что армия наша — мираж, то есть поле пустое.

— Сопрела в окопах.

А в поле сидели и кашу варили: волна беловатого газа бежала в овраге: недавно еще; вздрогнул:

— Скоро ли?

— Скоро.

Пан Ян Пшевжепанский, похлопывая по плечу Сослепецкого, стал занимать анекдотами:

— Вы называйте пан Яном меня: мы — товарищами.

Сослепецкий подумал:

— Не очень-то лестно.

И вот — горбосвёрт: угол белого дома открыл переулок, который ломал этот горб, точно руку, откинутую от плеча и составленную из домов, Сослепецкому очень знакомых: он — в каждом сидел почти: дом Четвеверова; антаблементы [29] лупились и блекли; подъезд — доска медная: Лев Леонидыч Лилетов. Карниз фриза [30] сизо-серизового, изощренно приподнятый морщью оливковых полуколонн межколонных, выглядывал из-за листвы желто-карей, срезаемой крышею синего домика — о трех окошках; и — с карточкою: «Жужеюпин». «Говядина Мылова» — вывеска. Арка ворот трехэтажного дома в распупринах, с черной литою решеткою: «Песарь, Помых, Древомазова, Франц Унзенпамп, Семимашкин, — доска с квартирантами. Грифельный, семиэтажный, балконами, с башнею, в северном стиле домина стеной бил по Шлепову, по переулку, темня — Новотернев: то — дом „Бездибиль“.

Дальше: Африковым и Моморовым — прямо к бульвару, к киоску, под вывескою „Пеццен-Цвакке. Перчаточное заведенье“.

— Тррр-ДРРР» —

— барабан —

— роту прапор вел

в переворохи —

— «дррр» —

— переворох на дворах; разворохи, в квартирах; и — ворох сознаний, сметаемый в кучи, как листья бульвара, стальным дуновеньем оторванные с пригнетенных друг к другу вершин, угоняемых в площадь Сенную, — туда, где кричало огромное золото букв —

— «Елеонство!» —

— «Крахмал, свечи, мыло!» — район переулочный, где проживает профессор Сэднамен над вывеской черной, «П. П. Уподобиев», иль — Калофракин (портной, надставляющий плечи и груди); с угла — Гурчиксона аптека: шар — красный, шар — синий. Вот вывеска, высверкнув, — сгасла. И тут же мадам Тигроватко жила.

Тут спрыгнули; под характерною кариатидой; пан Янна подъезд; Сослепецкий, пальто растопырив, из брюк вынимал кошелек, сапогом выдробатывая:

— Чорт, как холодно!

Тоже — в подъезд.

Дверь с доской: Иахим Терпеливиль: и — вот:

— Тигроватко?

Пан Ян подмигнул:

— Прямо в точку: увидите.

— Не понимаю, — ворчал Сослепецкий, — с вокзала… хотя бы почиститься!!

— Вы, адъютант, потерпите.

И — дверь распахнулась.

Передняя пестрая: желтые стены; и — крап: черный, серый, зеленый; зеленая мебель; портьера желтеющая с теми же пятнами: черными, серыми, серо-зелеными; слева, в отбытую дверь, — коридорик, с обоями, напоминающими цветом шкуру боа: густо-черные пятна на бронзовом, темном; туда, — как в провал, или в обморок дико-тупой, из которого могут выкидываться только выкрики дико болезненные. Но мадам Тигроватко бросала туда: —

— Аделина! —

— Лилиша! —

— Параша! —

— Наташа! —

— И горничная выходила на зов: Аделина — в апреле; Лилиша — июле.

Снимая пальто, Сослепецкий косился в слепой коридорный пролет, вызывающий ассоциацию: боа контриктор! Повеяло диким кошмаром, уж виданным, —

— где-то, —

— с — утраченным смыслом, как с криком, которого нет, но который сейчас…

Вскрик:

— Леокади!