Серафима — под столик: на корточки сесть, успокаивать, одеколоном за ухом тереть, чтобы —

форточка в ухе: закрылась.

— Дрроо!

— Дроби пролеток, профессор: чего вы волнуетесь?

— Дроби?

К окну выходил уверять: эти дроби открыл математик Бернулли:

— Вот что-с: теорема Коши, — та, которая связывает теорему Фермата с рядами дробей в разложении сумм степеней…

И в светящийся блеск, пролитой из окна, засветяся своей сединою, он тыкался пальцем в пылиночки, тщася их вычислить:

— Дробь: единица, — гм, — в степени «эм», плюс, два в степени «эм», плюс ряд точек, плюс «эн», степень «эм», по, — гм-гм, — степеням: «эн» — пылинку на пальце разглядывал; к пальцу приставился носом:

— Бернулли ввел дроби такие; поэтому их называют

Бернуллиевыми; в них память прочислена; а то — дыра вместо памяти.

Глазом своим из опухшего века глядел вопросительно: память в квадрат возвести? Открыть скобки?

— Сто чортов и двадцать пять ведьм! — залягался он носом.

Удар за ударом: —

— оглоблей —

— по памяти!

Черный квадрат, а не память: на глазе сидит.

Он выносит за скобки его…

— Не срывайте повязки!

И — перекувырки: незыблемый остров, звезда его, «Каппа», которую знал, как пять пальцев, где жил, — унырнула, как кит под ногами; квадрат, став каретою черною — ринулся; он — за квадратом: довычислить!

— Тряпку и мел.

И сквозь солнечный луч, расплескавши халат, как павлиний, играющий красками хвост, — в двери он; а — за ним: Серафима, Матвей Несотвеев и Тер-Препопанц, — все, — повыскакав, ринулись в планиметрические коридоры: со шлемом и гавком!

За всеми за ними, глаз выкатив, ринулся пузом Пэпэш-Довлиаш.

Привели, уложили:

— Пузырь!

Кризис кончился.

Отрывали ее: в этот номер, в тот номер, их — шесть!

И из номера в номер, как тихий теленок, он, туфлею шлепая в пол —

— за ней шел!

И носище просовывал в стаю халатов — узнать: Пертопаткин, Кондратий Петрович, войну отрицавший, за это сидевший, — какой поднимает вопрос?

Поднимался вопрос:

— Человек, что такое?

Пух, пыли, — взлетают с земли; град — слетает из неба; и он — слетал: наголову:

— Человек… есть… число… — искал слов.

— Не гармония ли? — сомневался Кондратий Петрович.

— А я-с утверждаю: число, — искал слов, — «звуковых».

И просил Серафиму Сергевну: подсказывать.

— Ритм? — сомневался Кондратий Петрович.

Зрачок, как орленок, плескался, как крыльями, — веками:

— Он — отношенье числа колебаний. — Просил Серафиму Сергевну: подсказывать:

— Скажем, — к рукам?… Или, — скажем, — к стопе?

— Что ли, — к поступи, — слова искал.

И зрачок ушел в веко, как желтый орленок: в гнездо. И Кондратий Петрович, всплеснувши руками:

— К поступку?… Как сказано-то?

Николай Галзаков, заболевший солдат, приседал от восторга: орлом:

— И выходит-то — вот что: ногами мы слушаем!

Желчный Хампауэр подкрался: второе пришествие, собственное, проповедовать.

— Слушайте поступь мою; это — я: к вам пойду!

— Вот: изволите видеть! — как лопнет за спинами.

Видели, что Николай Николаич, Пэпэш-Довлиаш, с громкой жалобой Тер-Препопанцу на кучу показывал, с Тер-Препопанцем подкравшись и слушая жадно протянутой челюстью; он к Серафиме Сергевне с иронией выкинул руки свои:

— Ессе femina!.. [64] Вы-то что смотрите тут!

А профессор, как пес, защищающий дом — на него: хрипло взлаял:

— Живем, сударь мой, — говоря рационально, — у вас непорядочной жизнью-с: горилл, павианов, гиббонов-с!..

Пэпэш, не ответя, показывал с дьявольской радостью им на отверстие двери глазами.

— По камерам!

— Там — гулэ ву!

Пертопаткин к нему приставал:

— Верю в правду, в сознание, в категорический императив, а не в грубое право насилия, здесь практикуемое.

Николай Николаич же ручку — в карман, а другою в бородку; профессору пузом своим передрагивал: