Шрифт:
И увидел: с ним вместе в окошко знакомое, будто Надюшино, дочкино, личико, — высунулось; и ему из окна объяснил: небо — дно, у которого сорвано дно; и оконный квадрат, ими вместе распахнутый в небо, — распахнут из неба же.
— Небо, — наш синий родитель: протон; так сказать, электронное солнце!
Тут поняв, что — сад пред ним: зазаборный домок на припеке желтел в мухачах — в этом месте; и Грибиков шел проветряться; а тут — что такое теперь? — Неизвестный подъезд? — Над подъездом какая-то твердая морда из камня морочила.
— Где ж переулок?
— Какой?
— Табачихинский?
— Девкин!
— Взять в толк!
И — умолк.
Не сказал, что тревожится: память отшибло; вчера же он ехал к Матвею Матвеевичу Кезельману, к кассиру Недешеву, с дачи, в Москву, получать свое жалованье и с Матвеем Матвеевичем о делах перекинуться; пер он полями на станцию: и собиралась гроза; встала желтая тучища; после ж, — ударила молния.
Деньги-то, жалованье: получил и — куда-то засунул! «Фу, — чорт!» и похлопал себя по штанам: они пусты.
Актер входит в роль, ее даже не зная; и — он: он трудился над ролью «Коробкин».
Коробки ломались
Его навещали: пришел Задопятов:
— Уф, — сам я стал одр: умерла Анна Павловна.
Он — не расслышал: зажмурился, пальцами отбарабанив, внимая себе, как другому.
— Будь бодр: чего доброго, — встанет твоя Анна Павловна.
— Да умерла, — говорю.
— А… Взяв в толк…
И — умолк.
Приходила сюда Василиса Сергевна:
— Мы — что; мы — живем: а вот Надя твоя долго жить приказала…
— Что ж: я поживу еще…
Видно, — не понял; вдруг — понял он:
— Наденька?… Как?
И из глаза, единственного, — в три ручья!
Громко фыркая, плачась, что вот он — один и что некому плакаться, протопотошил с неделю под дверью; и выплакался, положив седину, на колени: к сестре.
Лир — Корделию встретил.
Плаксивый период прошел.
С того времени в памяти рылся: расспрашивал:
— Ну, а Цецерко-Пукиерко, чорт побери, — что и как? Василиса Сергевна:
— Ах, — не говори, скрылся Киерко твой; след простыл; писал — в «Искре».
— Все умерли, — что ли?
И глаз — вспыхнул искрою; не избежать горькой доли; и глаз — погас! Каждый из нас, вспыхнув искрой, знать, гасит свой след — в бездне лет
— Да!
Без дна — времена!
И по памяти он заметался кругами: когда улепетывали: как испуганный заяц; и он припустился в бежавшее время, — испуганный заяц!
И вновь косохлест, подымающий бреды, где — Грибиков (дрянь снится нам) из-за форточки сызнова фукнул; и — сызнова (рухнули прахом года, как в дыру). —
«Дррр!..»
— Война мировая, профессор Коробкин!
«Драмбом» —
— точно рапортом дробь выдробатывал, вздрагивая, барабан; дрдррр —
— тарртаррадар! —
— дрр-дро!
— Право! Раз! — вскрикивал прапор в туман: за забором отряд пехотинцев прошел: «Дрроо!»
Карета, квадрат
Удар, драма: дар: —
— даррр —
— ман… дрррооо!
Головою отпрянув и носом влетев в потолок, он вскочил, точно бой барабанов, свою разрезалку, как меч, вознеся
И залаял, кидаясь, — залаял усами: во тьму:
— Патентованный вы негодяй-с… Я-с — ученый; и — да-с: патентованный!
Ус белой граблей топырился: форточка в ухе открылась; я голос, плаксиво визжащий, как ножик точимый, мозги и составы оттуда разрезывал —
— Что же, — давайте, давайте тягаться; попробуем, как патентованный ножик задействует над патентованным мясом!
— А, а!
Вынималось дыхание; тряпкой заклепывали разорвавшийся рот; он, всплеснув голубою полой, на которой оранжевые, сизо-синие, желтые пятна в глаза Серафиме взлетели, зажав свои уши, спасался; под столик — на корточки сесть.