— Вы — мешаете, — вскинулась ротиком Элеонора Леоновна.

Змейкою мимо него пролетела, раскинувшись в воздухе ручками; шляпа с пером из руки, описавши дугу, пролетела над носом его — на диванчик: пером — на ковер; Никанор, перед шляпой в позицию встав, заключил своевременно; значит, опять — офицер!

Так и вышло.

В тот вечер забзырили издали; знал, что — машина; подскакивая под заборами, дернулась, остановилась она; иностранная барышня, — та, у которой с плечей соболя и которую видел в окошке кофейни, влетела в ворота: звонила у двери; вломилась в гостиную, опопонаксом наполнивши воздух; и вздернутым носиком, — на Владиславика, пупса; и — пальцем по носику пупса.

— Пети монстр, те вуаля! [65]

Он — затрясся; он — в плач; Никанор же Иванович, на руки взяв трясуна, ей подставил плечо и очки; но она на него — нуль внимания, зонтиком, стукнула в дверь:

— Ву з'эт прэт? Иль э тан! [66]

Тут же с перекосившимся ротиком Элеонора Леоновна, — к барышне выскочила:

— Же не пе па! [67]

И ей барышня:

— Рьен, — мон анфан! Фэт вотр трист девуар! [68]

Тут же, Элеонора Леоновна, ножкой подбросивши шлейфик под руку, его ухватила рукой.

— Вы присмотрите: за Владиславом!

И рывами с барышней: в дверь.

Там машина как тяпнет; бензинный дымок подлетел над забором: в окно Неперёпрева; затараракало рывами; за Гартагаловым умерло.

Мертвое время: семь, восемь, одиннадцать; в тени прихожей под зеркалом сел.

Только полночь вскричала звонками; в открытую дверь ворвался: замкнуться на ключ — у себя ли?

Не знали, кого пропускали они с бабой-Агнией: Элеонору Леоновну или — еще кого?

И Никанор колотился:

— Так — чч-то: это — я, Никанор…

— Между прочим… Иванович… может быть…

— Так, эдак…

— Доктора?

Не отвечали.

Тут он в толстолобые стены раскашлялся: взвизгом.

Решил: дела партии; ну там, — карают за что-то, кого-то; ей — жаль: эдак-так; и пошел на чердак — до рассвета сигать, наблюдая крупу световую за окнами: —

— под полом —

урчи: так зверь из норы животом, а не глоткою весть подает о своей дикой жизни.

А утром сошел с бормотаньем, что лучше стоять в стороне с Владиславиком; —

он —

— ненавидимый, брошенный шиш, без вины виноватый: не смей и родиться!

И вот, посадив на колено шиша, он колено подкидывал; штуки забавные пальцем под носиком строил; повел коридором: шишонок, свой носик задрал, кулачоночком трясся доверчиво под животом Никанора: —

— и зверь любит ласку!

Но голосом, явно пропавшим, позвали из двери:

— Войдите!

С опаской вошел; и наткнулся на сутолочи из гребеночек, щеточек; зеркальце в сереньком кружевце, мелкой снежинкой осыпанном, — наискось: складками морщился стол; дымы синие, как над пожарищем, над диким креслом, в котором разбросанное руками и шлейфом, змеясь, издыхало ужасное платье; — а женщина, в нем шелестившая, — где?

Стал искать.

И — нашел: где подушка едва выглавлялась за ширмой, — в подушку вдавилося синее личико; выскочило; и за ним вылезала худышка, упрятавши голые плечи косыночкой; точно трехдневный мертвец, не в себе: дыры, блюдца, — глазницы.

Едва дорасслушал из дыма:

— Коли человек самый близкий, — подлец.

— Дела партии, — в нем перемельком…

— Убить?

Он, с испугу на цыпочки встав и вперяясь в нее из-за ширмы:

— То, — да!

— А коли, — посмотрели вплотную, вгустую они друг на друга, — коли это только нарост?

Отмахнулась от дыма; и встала под ширму, забыв, что она — в рубашоночке.

Супился туром, боясь слово молвить:

— То, — нет!

А она от него — головою в юбчонку; и сухенько затараракавши ротиком, из-за юбчонки — головка, два плечика, талия: ручкой дрожащей искала тесемку:

— Мир — мерзь: как паук с паутиной; мы — мухи: все, все, — затряслась на него она, — заболевают пороками лучшие…

Голые палочки, вовсе не ручки, над ширмой взлетели, ломаясь; и он — отошел; как сказать, что в присутствии все-таки взрослого, — дезабилье: эдак-так!

Но она, голоножка, — за ним: из-за ширмы: