И вспомнив, что тут же — профаны, носы повернули к профанам; и им разъясняли:

— Имея в виду, — разъяснял им профессор, — решение алгебраического…

— Ческого, — эхом пел Куланской.

— Уравнения…

— Енья, — вибрировало басовое, воздушное тремоло: эхо.

— Должны мы…

— Должны, — сомневался тремоло, не представляя себе, что «должны мы».

— Почтить Галуа [94] , — уже кавалерийской атакой ударил профессор.

— Ну, что же — почтим, — согласились глаза Куланского.

— Его оценили Бертран и Долбня, — бомбардировал психиатрический фронт Куланской.

— В нем теория групп числовых — геометрия тела, вращаемого в многомерном пространстве.

Профессор на головы выдвинул «танки» свои из имен, никому не известных, из мыслей, которыми эти ученые люди не пользовались: Синепапич читал Гераклита, — не Абеля, а Николай Николаевич — ни Гераклита, ни Абеля.

Но параноика бледная маска за окнами шмыгала; встала в окне, замигавши глазами оранжевыми; и — язык показала; и — спряталась: под подоконник.

Профессор увидел ее; и — споткнулся.

— Труд Клейна…

Молчал.

— Какой труд? — раздалось из-под пуза.

И все, что дремало, — проснулось, понявши, что — сбился; так стая мышей: заскребется она, — зашуршит:

— Что?

— Какой же?

Как будто штаны отвалились; он помощь искал в Куланской; Куланской, не припомнивший также труда рокового, за князя ушел головою, ужаснейшим скрипом ответило стуло, — не он.

Дыра в памяти, —

— черный квадратец заплаты, —

— для всех подчеркнулся. И — факт, что — белей полотна, что — морщинист, что шрам стал лиловый, что руки тряслись; наблюдали, ловили, записывали с откровенным злорадством, чтоб после рассказывать, чтобы с фальшивым сочувствием доброе имя подмачивать.

Мучился!

И Серафима Сергевна, взяв руку, — глазами в глаза, потому что зловещее ухо Пэпэша, которое он, приложив к нему руку, вытягивал — ширилось; пузом провесясь и пузом отпрянув, он ножкою воздух бодал:

— Сами видите!

Дверь — врасхлоп; голова заглянула — архаровца старого: серенькой, рябенькой ящеркой, дверь притворивши, на цыпочках переюркнул по стене Никанор, перевиливая между стульями; быстрый кивок, жест руки, отражающий брата, Ивана, рванувшегося через голову князя с «мое вам почтенье-с».

— Я — нет: не мешаю.

И — брату, Ивану:

— Так — чч-то: продолжай!

К Серафиме Сергевне, которая место ему уступила, юркнула, сложив руки и ноги скрестив; всем закидом ершей выражал, что он слушает, что ничего не случилось.

Носы — на него.

Тут профессор, с курбетом, отшаркнул и брата поднес, как на блюде — носам:

— Никанор, — говоря откровенно, — Иванович, брат! И взглянув — дело ясное — в корень вопроса, его разрешил рационально:

— Докладывал я, — он забыл, что еще не докладывал, путаясь, — Das Ikosaeder und die Auflцsung der Gleichnungen vom funften Grade, труд Клейна, дающий возможности нам перейти от решения алгебраического уравнения к геометрическому в изучении свойств многогранников, в «эн» измерениях, в «энных» мирах.

— Мнимый мир, — пояснил Куланской, снова ехавший из-за спины, — есть вращение тел…

— Многомерных, — поправил профессор, — с трудом измеряемых.

Труд измеренья почтенным поклоном он выразил.

— Есть, — вылезал головой Куланской.

Он наигрывал блеском очков, раздаваясь руками, ногами.

Одна Серафима Сергеевна с ланьим испугом, оглядывая психиатров, украдочкой, вскользь — к Никанору Иванычу носиком; он, сломав корпус, — к ней: ухом:

— Что, как?

— Возвращенье Терентия Титовича успокоило Элеонору Леоновну.

И — он отдернулся.

— Так-то, мой батюшка, — бросил профессор, и «батюшка», князь, уничтоженный Клейном, — отхлопывал веком.

— Я мыслями Клейна питался тогда, когда понял: предел скоростей — не прямое движение, а — винтовое-с!

Теперь он питался куриным бульоном.

— Еще Грибоедов, механик, над змеями опыты делавший, это провидел!

И тут Синепапич, как будто всадил хирургический нож в гробовое молчание, — с писком простецким: