– Нет, – простонал он, прижимая ее к себе. Она до боли выгнулась назад, но он закрыл ее рот поцелуем, чтобы прервать поток ее слов. – Враг делает так… а так… а так?

Под его натиском ее страсть преобразилась с быстротой вспышки молнии. Хетта потеряла способность двигаться, он сломил ее исступление своими поцелуями, более необузданными, чем ее слова. Все равно она хотела наказать его и поэтому отворачивалась и била кулаками по его плечам, но не могла противостоять его силе и жадности его губ, которые снова взяли ее в плен.

– Боже, если бы ты знала, какое место ты занимаешь в моей жизни, ты бы так не говорила, – произнес он, тяжело дыша и встряхивая ее в порыве страсти. – Ты в моих мыслях и днем и ночью. Все, что я делаю, я делаю для тебя. Нет такой минуты, чтобы я не желал тебя. Твоя любовь вернула мне надежду на будущее и потерянную честь.

В эту минуту она снова видела в нем только мужчину и любила его… любила его. Ее надежды и мечты в муках начали возрождаться. Она не могла этого вынести.

– Нет… нет! – она вырвалась и бросилась к двери, но он поймал ее и повернул к себе лицом, не поняв ее слов.

– Ты говоришь, что я не должен был делать этого? – резко спросил он. – Тогда лжешь ты. Ты можешь сказать, что никогда не любила меня… что кроме этой любви что-то еще имеет значение? Ты можешь это сказать?

По тому, как он сжал губы, она поняла, что к нему возвращаются прежние призраки, что его гордость ущемлена, а в его глазах она увидела боль отверженности.

– Нет, – прошептала она с мукой. – Нет. Пожалуйста, не смотри на меня так, Алекс. Мне больно.

Изменившийся блеск глаз и глубокий вздох подтвердили то, что она подсознательно чувствовала с той минуты, как он подошел к ее креслу-качалке. Неуверенным движением он дотронулся до ее волос.

– Как они прекрасны – мягкие, струящиеся. – Его пальцы несколько раз коснулись темного водопада, потом спустились по ее гладкой шее. – Я в первый раз вижу тебя с распущенными волосами. Они волнуют меня.

Его прикосновения отозвались в ней смутным предостережением. Не вполне сознавая, что делает, она подняла руку, чтобы остановить его ласки, но он перехватил ее и нежно отвел в сторону.

– Алекс…

Его губы положили конец ее протестам, потом двинулись по щеке, к уху, вниз к шее и остановились на ключичной впадинке.

Воспоминание о кукурузном поле наполнило ее истомой. Это было то, чего она хотела, о чем тосковала, но она отпрянула, повинуясь неясному желанию противоречить ему.

– Нет, Алекс.

Он был так близко, прижимал ее к себе. Его дыхание обжигало ей шею, когда он, торопясь высказаться, быстро шептал:

– Ты знаешь, что я испытал, когда увидел тебя с ним в коровнике… знаешь?

– Это ничего не значило, – растерянно сказала она.

– А если бы ты увидела меня?

Она замерла. Горячность его объятия заставила ее задохнуться. Она взглянула ему в лицо и почувствовала, как ее охватывает желание. В неярком свете его волосы блестели живым огнем, в глазах горели золотые искры желания. Он был полон сил и жизни. Она закрыла глаза, чтобы не видеть перед мысленным взором бледное существо с разметавшимися светлыми волосами под его ищущими руками.

Сейчас к нему прижималась она, она запускала пальцы в его густые волосы и наклоняла его голову, пока его губы не коснулись выпуклости ее груди. Она больше не сопротивлялась. Взяв Хетту на руки, он отнес ее в ее комнату, а она изгоняла мысли о прекрасной англичанке, одну за другой расстегивая пуговицы его мундира, пока ее темные волосы не упали ему на грудь. Она казалась бледной по сравнению с загорелой шеей.

– Так ты не был с ней? – уже лежа на подушке, потребовала она ответа.

– Нет.

Лиф платья раскрывался под его пальцами.

– Поклянись! – воскликнула она, в ее голосе смешались боль и экстаз.

Он поднял голову, и в его глазах она прочитала отречение от всего мира ради этой минуты.

– Я клянусь. Я клянусь!

Он отдал ее во власть трепетной радости, и все слова были забыты. Она лишь вновь и вновь со стоном произносила его имя и судорожно сжимала его плечи. На ресницах у нее застыли слезы, но она не смогла бы сказать, чем они вызваны. Пламя одновременно поднялось внутри них, а когда его языки угасли, она прижалась мокрой щекой к его груди, а он говорил о том дивном подарке, который получил от нее.

Когда он снова взял ее, его движения были мягкими и исполненными нежности. Потом они уснули.

В тот рассветный час, когда младенец появляется на свет, умирающий всегда закрывает глаза, а живой, проснувшись, чувствует себя затерянным и одиноким на этом пути между рождением и смертью, солдаты, охранявшие усадьбу Майбургов, не заметили, как старый Джонни выскользнул из хижины для прислуги и пробрался к сараю, где был заперт его хозяин. Ключ был у мужчины в хаки, но Джонни не составило большого труда поднять оконный засов и открыть ставень.