Шрифт:
Ольми вручил ему информационный кубик.
— Вот. Шифр знают только ярты.
— Прямое обращение? — Мысль о предательстве Ольми казалась Инженеру абсурдной, и все-таки он был глубоко потрясен. — Предупреждение?
— Считай это мирной инициативой.
— Затеял дипломатическую игру с нашими злейшими врагами? А президент в курсе? Или хотя бы командующий Силами Обороны?
Ольми покачал головой, исполненный решимости не поддаваться на расспросы.
— Ладно, тогда у меня только один вопрос: это не сорвет открытие?
— Сейчас не в моде торжественные клятвы, но я торжественно клянусь: Путь будет открыт. Послание способно только помочь.
Корженовский принял кубик и подумал, нельзя ли как-нибудь по-быстрому расшифровать содержимое. Но зная Ольми, решил: скорее всего, нельзя.
— Отправлю при одном условии: очень скоро после этого ты все объяснишь. И заодно расскажешь, что с тобой случилось.
Ольми кивнул.
— Где тебя можно найти? — спросил Корженовский.
— Я буду на открытии пробного канала, — пообещал Ольми. — Фаррен Сайлиом пригласил.
— Неогешельские наблюдатели хотят, чтобы каждый из нас был у них на виду, — проворчал Инженер. — Скоро спрятаться от них будет негде.
— Всем нам сейчас нелегко, — сказал Ольми.
Корженовский сунул кубик под плащ и пожал Ольми руку. В следующее мгновение гость покинул тесное обиталище Инженера.
«Он передаст депешу?» — спросил ярт, когда они с Ольми выбрались из скважины.
«Да, — ответил Ольми, — чтоб тебя черти взяли».
В «голосе» ярта появилось нечто похожее на грустинку:
«Мы с тобой как братья, но не доверяем друг другу».
«Ни капельки», — согласился Ольми.
«(Я) не могу убедить тебя в важности (моего) задания».
«А ты и не пытался».
«Не знаю, что обнаружат твои соплеменники, когда откупорят Путь. Но вряд ли что-нибудь приятное».
«Они готовы ко всему».
«Непонятна причина волнения. (Я) не имею права наносить ущерб твоему народу, поскольку вы с другом отправили командованию потомков депешу. Кстати, в ней сказано, что мы с вами — не враги. Не можем быть врагами. Не должны».
Земля
В последний день своего пребывания на Земле Ланье наслаждался физическим трудом — колол дрова для кухонной печи (скорее, украшения интерьера, нежели предмета необходимости). Ставил на чурбан железный клин, от души бил по нему кувалдой, укладывал дрова в поленницу. Солидный, освященный веками ритуал.
Время от времени он заглядывал в кухню, где Карен пекла хлеб, и к полудню получил свежую краюху.
— Нынче я уже обхожусь без малюток-помощничков. — Он показал на настенный календарь, где краснела метка. К этому дню должны были раствориться последние микроскопические дистанционные лекари.
— Надо бы поговорить с Крайстчерчем насчет осмотра. — Золотисто-зеленые глаза Карен проследили за его рукой.
— А что толку? Все равно имплант не уберут. Они упрямы, а я еще упрямей! Даешь бойкот врачебной тирании Рэса Мишини!
Карен улыбнулась. Видимо, она устала спорить.
— Вкусный хлеб. — Ланье поморщился, натягивая сапоги, — пока колол дрова, он обнаружил у себя обновленные мышцы. — От одного аромата можно снова возлюбить этот мир.
— Старый английский рецепт с хунаньскими добавками. — Карен достала из печи вторую буханку. — Мама его называла Хлебом Четырех Единств. — Она положила буханку на лоток печи. — Хочешь пройтись?
Ланье кивнул.
— После такой работенки невредно размять ноги и продышаться. Не хочешь присоединиться?
— Еще четыре каравая. — Карен взяла его за руку, чмокнула в щеку и нежно, заботливо провела ладонью по седой щетине. — Ступай. Когда вернешься, будем обедать.
По короткой тропке он обогнул дом и углубился в хвойный лес, в двадцатом веке чудом избежавший вырубки под корень. Повсюду изгибались папоротники; зеленый ковер был весь в брызгах золота, падавших сверху сквозь переплетение ветвей. В кустах и кронах деревьев хлопотали пичуги.
Пройдя километра два, он ощутил слабость. Еще через несколько шагов в правой половине тела возникли оцепенение и тупой зуд. Намокло под мышками, ноги задрожали, как у больной собаки. Пришлось остановиться и опереться на альпеншток. Вскоре ноги и вовсе подломились, и он сел — даже не сел, а упал — на старый замшелый пень.