Дверь в вестибюль была открыта, и Клеопатра слышала, как управитель сказал:

— Сенатор, пойми, его нет дома. Могу ли я предложить тебе теплую ванну и чашу вина, прежде чем ты отправишься обратно в город?

— Прочь с пути моего, лжец! Услышь меня, Помпей, коего прозывают Великим! Это животное Клодий подучил своих разбойников метать в меня навоз прямо на Форуме! Выйди отсюда, Помпей, и узри дерьмо, в которое я погружаюсь ради Республики!

Помпей поднялся на ноги.

— Прошу меня простить, — учтиво сказал он царскому семейству и так быстро выбежал из комнаты, что споткнулся об одну из расписных трофейных чаш, разбив ее на кусочки.

Оставив Цицерона оглашать воплями вестибюль, Помпей направился к задней двери, ведущей в сад.

— Его обычное убежище, — заметил Авлет.

Оратор вошел в комнату. Не такой неприятный с виду, как Катон, подумалось царевне, но такой же старый и сварливый. Цицерон был одет в изодранную тунику, покрытую дорожной пылью. Следом за ним шел мужчина помоложе. Оратор уставил свой внушительный нос на Авлета и Клеопатру.

— Ты кто? — вопросил он у Авлета.

— Я Птолемей Авлет, царь Египта.

— О благие боги! — произнес оратор, закатывая блеклые глаза. Затем развернулся и вышел.

Авлет опустил голову на руки.

— Неужели это тот самый великий человек, чьи решения громом отзывались по всему миру, проходя подобно штормовой волне?

Царь посмотрел в глаза дочери, и та испугалась, только сейчас заметив, насколько у него изможденный вид. Под глазами царя образовались мешки, наползавшие на скулы.

— Боги мои, дочь, кто же теперь правит Римом?

— Просыпайся, — произнес голос. — Просыпайся, дитя. Вставай.

Клеопатра открыла глаза, но не разглядела ничего, кроме тьмы. Ни один светильник не горел. Лишь голос ее двоюродного брата наполнял пустоту. Но это не может быть брат, ведь он остался в Греции. «Должно быть, это сон, — подумала царевна. — Он пришел ко мне во сне, чтобы что-то поведать». Она снова распахнула глаза и на этот раз увидела расплывчатый силуэт мужчины.

— Конечно же, не может быть, чтобы это оказалась моя маленькая сестренка Клеопатра. Клеопатра — ребенок. А я даже в темноте вижу тело юной женщины.

Клеопатра села, натянув простыню до самой шеи.

— Это я, Архимед, любовь моя. Твой двоюродный брат. Я здесь. — Большая теплая загрубевшая ладонь легла на ее маленькую руку и мягко погладила ее. — Это я, милая сестренка, дорогая моя девочка. Ты должна поспешить и побыстрее одеться. Царь призывает тебя в свои покои.

Это сон. Сон, в котором статный красавец, ее двоюродный брат, приехал в Рим и вошел в ее спальню. И сейчас она должна пуститься вместе с ним в странное и таинственное ночное путешествие. Клеопатра знала, что ей следовало испугаться, но голос Архимеда был мягким, как атлас, и знакомым, как старинный друг.

— Архимед? Ты человек или видение?

Девочка отдернула руку и протерла глаза. Брат зажег свечу, которая озарила его лицо — такое знакомое лицо!

— Братик! — Царевна обвила еще вялыми спросонья руками его крепкую шею. — Братик, ты пришел к нам!

Он обнял ее в ответ.

— Да, я пришел к вам, но сейчас не время для разговоров. Хармиона поможет тебе одеться, милая. Ты должна идти. Это дело государственной важности, и твой отец требует, чтобы ты была при нем. Теперь быстро, натягивай одежки.

Прежде чем Клеопатра успела задать хотя бы один вопрос, Архимед исчез и появилась Хармиона, несущая чистую одежду.

— Не трать время на разговоры. Ты нужна своему отцу. Вот лампа. А теперь ступай к нему.

Царевна, как во сне, шла по длинным коридорам виллы Помпея, гадая, что же такое случилось этой ночью, если ее двоюродный брат явился к ней. Не заболел ли Авлет? Она кралась, шарахаясь от каждой тени. Приближаясь к покоям отца, Клеопатра услышала негромкий гул голосов. Говорили по-гречески, приглушенным тоном. Несколько мужчин стояли снаружи у двери, ведущей в комнату Авлета. Она знала этих людей. Это были люди из дома.

Царевна. Клеопатра. Кое-кто поклонился ей, другие вслух удивились тому, как она выросла за несколько месяцев отсутствия. Молодая госпожа. Ее мягкой щеки по очереди коснулись несколько обветренных губ. Она попала в крепкие объятия родичей, но по-настоящему ощутила их радость только тогда, когда вдруг оказалась в комнате.

— Дочь моя! — прогудел Авлет, обратив к ней сияющее радостью лицо.

Он сидел в самом центре странного ночного застолья. Римские рабы принесли гостям-грекам блюда с наскоро приготовленной едой и чаши с вином. Клеопатра снова принялась гадать, бодрствует она или все еще спит, — происходящее куда больше походило на сновидение. Окруженный своими людьми, царь поднял кубок, обращаясь к дочери: