— Я на своей стороне, — огрызнулся Прохор. — Если б на вашей был, вы бы мне руки крутить не стали.

— И то верно, — согласился Василий. — Но нельзя иначе. Война идет. Мировой пролетариат… — и дальше он минут пять излагал свои политические мировоззрения о международном капитале и Антанте, которые совместно обирают и угнетают мировое крестьянство и пролетариат. Однако в самый неожиданный момент, прервав лекцию на политические темы, он вдруг спросил. — А у батьки Григория сколько тачанок?

Василий не раз наблюдал, как подобный прием использовал его учитель Григорий Арсеньевич. Бывало, он заговорит о чем-то далеком, эфемерном, а потом, когда Василий расслабится, хлоп вопрос, и тут хошь не хошь ответ выпалишь и только потом понимаешь, что сказал то, что говорить вовсе не хотел. Попался на эту удочку и перебежчик.

— Семь, — брякнул он и скороговоркой добавил. — Только на одной пулемет… — и замолчал, словно пытаясь понять, что только что сказал.

— Ну, Прохор, давай, — подтолкнул его Василий. — Сказал «аз», говори «буки»…

— Ты за язык-то меня не цепляй. И вправду говорят, красные хоть кому голову запудрят… — огрызнулся Прохор и вновь замолчал.

— Значит, говоришь, семь тачанок и на одной пулемет барахлит… — задумался Василий. — Барахлит, это хорошо… А вот сам батька, какой он?

— Он кости голубой, — охотно заговорил Прохор. Видимо, в разговоре о батьке он не видел ничего ни опасного, ни предосудительного. — Сразу видно, из бывших. Как скажет, так в точку. За ним народ потому и пошел, что верят они в него.

— Ага… Он народ деревнями режет, а вы ему верите…

— Не-а… — равнодушно возразил Прохор. — То не батька. Он не такой…

— А кто ж тогда душегубством занимается? Кто людям сердца рвет да глотки режет?

Прохор пожал плечами.

— Не знаю, только то не батька. С ним один раз поговоришь и ясно все. Он — человек справедливый.

— То-то твой справедливый против трудового народа попер!

— Он не против народа, — продолжал Прохор, говоря таким тоном, словно речь шла не о главаре банды, а о каком-то святом. — Он за народ. Он против большевиков.

— Так ведь большевики за народ!

— За какой-такой народ? Это если я всю жизнь горбатился, хозяйство поднял, двор в исправе держу, то теперь должен я с городом за просто так хлебом делиться, должен половину скотины своей разным бездельникам отдать, которые не знают, с какой стороны корову доят? Зачем мне такая власть? Я хочу жить хорошо. Да, за то поработать надобно. Так я что ж, отказываюсь…

— Да ты, я посмотрю, не только бандит… Ты закоренелый враг советской власти! — вспыхнул Василий. Пальцы его сжались, ствол трехлинейки пошел вверх…

— Эй! Эй! Эй! — завопил Прохор, заметив движение Василия. — Ты ружом-то не тряси, а то выпалишь ненароком. Веди, куды вел.

— Я тебя, прихвостень мирового империализму, сейчас…

— Да успокойся ты! — взмолился мужичок. — Я ж почему к вам пришел… потому что осознаю всю глубину старорежимного… — тут он замялся. Ему явно не хватало слов. Видно, не привык вести разговоры на политические темы. — В общем, неправ я. А раз так, то ты мне растолкуй, в чем ваша правда и почему…

Василий смягчился, даже ружье на плечо закинул. Пленник-то его со связанными руками. Чего он сделает? А потом, набрав побольше воздуха в легкие, заговорил, излагая основы марксизма так, как понимал их сам. Хотя что-что, а о рабоче-крестьянской «правде» он знал много, наслушался еще в раннем детстве от отца и потом от старшего брата, пока тот был жив. Так что стоило Прохору замолчать, как Василий вновь завел рассказ о товарище Троцком, пролетарской солидарности и победе мирового пролетариата…

Комиссар вышел из хаты, прошелся по двору и, опустившись на завалинку, вынул из нагрудного кармана портсигар, достал мундштук и закурил тонкую сигарилью. «Интересно, откуда он их берет? — подумал Василий. — Наверное, запас у него где-то». Он даже сам как-то попытался попросить у Григория Арсеньевича попробовать, на что тот поинтересовался, курит ли Василий, и, услышав отрицательный ответ, прочитал ему лекцию о вреде курения, о негативном воздействии никотина на молодой, неокрепший еще организм и впридачу добавил, что если уж Василию совсем нечем заняться, то пусть самогонку пьет, «она много полезней будет». С тех пор Василий у комиссара никогда прикурить не просил, хотя порой с завистью поглядывал на мундштук и серебряный портсигар. Но сейчас его интересовало совершенно другое.