Колокол звонил.

Светлана непрерывно теребила «рынду», и когда я подошел ближе, стало понятно — случилось нечто ужасное: слишком встрепанные волосы и перепуганное лицо было у заместителя директора пансионата. Мне-то казалось, что она всегда спокойная, будто удав, и вывести ее из равновесия просто невозможно.

Как только все расселись за столиками «кают-компании», так в дверь тут же влетела растрепанная Светлана и сходу огорошила нас:

— …Дмитриев погиб!

«Дмитриев? — подумал я, — это же тот самый вертлявый мужик, что сразу не понравился мне еще на теплоходе. Он еще чем-то напомнил сутенера из итальянского кино. Как звали-то его, дай бог памяти? Питирим Нилович!»

— Что? Как? — вместе с кем-то еще, громко спросил я, поскольку до меня никак не доходило значение случившегося. Сохранялось ощущение, что все еще сплю.

— Как погиб? Убит. Сегодня ночью. — Просто объяснила Светлана. Потом немного подождала и уточнила: — С особой жестокостью. Его разорвало на куски. Вернее — взорвало. Уже вызвали опергруппу, и скоро прилетит вертолет.

* * *

Следствие расположилось в свободных домиках, в один из которых вызывали «отдыхающих» на допрос, в другом развернули что-то типа походной лаборатории, а в оставшихся поселились сыщики.

Сыщиков приехало трое. Один допрашивал людей, второй осуществлял предварительную судмедэкспертизу, а что делал третий, я так и не понял.

Ожидающие вызова «отдыхающие» расположились на ближайших скамейках. Говорили мало — чаще всего перебрасывались какими-то малозначительными фразами и делились всеобщей обеспокоенностью. Как я уяснил из случайных разговоров, с погибшим вообще мало кто контактировал, а те немногие, кто его знал, отзывались о нем как-то неотчетливо и малоуважительно. Погиб человек — и ладно.

Часа через полтора настала моя очередь.

Опрос проводил молодящийся субъект, чем-то похожий на Мика Джаггера. Он даже не скрывал, что все происшедшее его мало интересует, главное — с соблюдением всех формальностей, довести дело до конца и закрыть с правдоподобным результатом. У меня он сразу же вызвал антипатию, и, по-моему, это ощущение было взаимным. Он говорил какими-то стандартными казенными фразами, видимо, специально разработанными для таких вот допросов. Кто он, опер, следак или кто там ведет допрос свидетелей? Я плохо ориентируюсь в современной классификации правоохранительных сотрудников.

— Вы хорошо знали Дмитриева? — спросил меня этот сотрудник после того, как стандарто-формальные вопросы закончились.

— Вообще не знал. Первый раз увидел его только при посадке на катер.

— Разговаривали с ним? — безразличным ко всему голосом спросил дознаватель.

— Никогда. Видел редко. Он мелькал во вовремя завтраков обедов и ужинов и все. Даже на экскурсии с нами не ходил, и на моих глазах ни с кем не общался.

— Как вы можете объяснить такое поведение погибшего?

— Не знаю как. Он будто избегал общения.

— Он с кем-нибудь из отдыхающих встречался, разговаривал? Может, дружил?

— Не замечал. По-моему он всегда предпочитал одиночество, во всяком случае, со стороны это выглядело именно так.

— Теперь такой вопрос. Тут показали, что перед гибелью он покупал таблетки фестала. Вы не знаете, он жаловался на здоровье? Может, чем-нибудь болел? Или что-нибудь говорил на эту тему?

— Нет, ничего такого ни от него, ни от кого-либо еще я не слышал, — как можно серьезнее ответил я. — Мы вообще не разговаривали.

— А почему? — последовал вопрос в мой адрес.

— Не возникло повода. Я приехал сюда только для того, чтобы спокойно отдохнуть, и вроде бы обещали уединенное пребывание вдали от цивилизации. За одиннадцать месяцев устал от работы и от людей.

— А кем вы работаете, если не секрет?

— Никаких секретов. Компьютеры настраиваю, соединяю их в сети и объясняю самым разным умным людям, как этими железками надо потом управлять.

— Скажите, а вы со всеми так привыкли разговаривать? — немного удивленно спросил следователь, и в его вопросе промелькнули какие-то человеческие нотки.

— В смысле? — не понял я. — Что-то не так?

— Все так, просто вы часто общаетесь в таком свободном тоне?

— Всегда. Мне нечего скрывать, — покривил душой я, надеясь, что этот дознаватель не владеет способностями детектора лжи.

Наконец, меня отпустили.

Я вышел и приблизился к скамеечке недалеко от «следственного» домика, где ожидали своей очереди еще несколько отдыхающих. На мои попытки кого-нибудь разговорить или что-нибудь выяснить, все отделывались общими словами. О случившейся трагедии отдыхающие предпочитали молчать и не затрагивать ее. Будто сговорились.