Шрифт:
Свое будущее.
И будущее всего мира.
Огромный зал, ярко освещенный многочисленными прайм-светильниками, был полностью уставлен шкафами, внутри которых находились хитроумные устройства, и открытыми механизмами, слишком большими, чтобы спрятать их под кожух. В установленных над мощными нагревателями медных чанах пузырились разноцветные растворы – ученые готовили смесь для эксперимента. Некоторые из чанов оставались открытыми, над ними клубились облака пара, из остальных, закрытых, смесь подавалась в перегонные кубы или осадители, чтобы последовать дальше, вновь смешиваясь и вновь разделяясь. А потому по всему залу были проложены трубы – для чистого прайма, что подавался из озера, и смеси, финальное смешивание которой происходило в шести металлических баках и одной гигантской прозрачной колбе, установленных в центре зала.
Восемь труб сходились в крышке большого стеклянного куба, внутри которого располагалась напоминающая пятиконечную звезду конструкция, к лучам которой был привязан обнаженный мужчина.
Жертва. Главный аккорд придуманного Хиравой и Сотрапезником делания.
Пол у куба отсутствовал, под ногами несчастного уходил вниз раструб толстенной трубы, соединенной с объемистой цистерной.
– У нас все готово, леди Кобрин, можно начинать.
Иероним Вик, руководитель группы ученых, что жили при Праймашине уже три года, изрядно нервничал: то и дело потирал потные ладони и старательно отводил глаза, не рискуя встречаться с Агатой взглядом. До смерти Безвариата Иероним выглядел молодцом: превосходный исполнитель, умело и в точности реализующий замыслы гения. До смерти Безвариата претензий к Иерониму не было, но теперь… Теперь несчастный Вик нежданно-негаданно превратился в ответственного за конечный результат руководителя, и блеск его изрядно померк.
– Вы уверены? – прохладно поинтересовалась леди Кобрин.
– Насколько мы можем судить…
– Понятно. – Агата резко оборвала Иеронима и посмотрела на адорнийца: – Они не уверены.
– Я бы удивился, услышав обратное. – Хирава удостоил ученого высокомерным взглядом. – Безвариат был гением, а они – подмастерья. Случись что со мной, даже лучший ученик не смог бы продолжить дело.
– Все, что от них требовалось, – восстановить машину, которую они сами собрали.
– Под руководством Сотрапезника.
– Но ведь они не слепые!
– Так давай посмотрим, что у них получилось. – Адорниец жестом отправил Иеронима к рабочему месту и улыбнулся Агате: – Приступаем!
– Удачи.
– Спасибо.
Лорд прошел вдоль машины, бросая презрительные взгляды на пыхтящие механизмы – будучи настоящим адорнийцем, Хирава терпеть не мог технику, – поднялся на металлическую площадку, что была установлена напротив стеклянного куба, вздохнул, сосредоточенно изучая распятого человека, и кивнул. Несчастный Иероним потной рукой потянул за главный рычаг.
Праймашина загудела. В ноздри ударил запах прайма, машинного масла, водяного пара и кучи других испарений, что составляли гремучую смесь Безвариата. Завертелись колеса, зашипели насосы, и по трубам побежал раствор.
Агата ухватилась за поручни.
– Началось.
Получится или нет – сейчас не важно. Агату захватил процесс, величественная работа невозможной, нереальной, но существующей машины.
– Началось!
Прайм бежит из озера, но не только к кубу – прайм есть в каждом растворе, в каждой смеси, прайм разбегается по залу, всасывается в огромные емкости, изменяется, вступая в реакцию с веществами Безвариата, меняет цвет и заставляет машину гудеть все более тяжело, надрывисто.
А установленный под потолком хронометр неторопливо отсчитывает секунды и притягивает взоры людей не меньше, чем пыхтящая машина.
– Девять минут!
Критическое, по словам Безвариата, время.
Агата перевела взгляд на стеклянный куб, быстро заполняющийся голубоватым газом. Изначально ярко светящимся газом, но сейчас его блеск угасал на глазах.
«Смесь будет готова и преобразована в пар. Так же, как прайм, который мы достанем из озера. В кубе все растворы смешаются под высоким давлением, станут единым целым, и в этот самый миг…»
Должен прозвучать последний аккорд.
– Контарбардар де холп де риз!
Дождавшийся своего часа Хирава принялся творить заклинание, и приговоренный мужчина пронзительно закричал. И хотя толстые стены куба не пропускали ни звука, вопли несчастного ударили Агате в самую душу.
– Бадар завей карр! Бадай усид усилла!
Слова не играли главной роли в адорнийской магии, основное действо разворачивалось в душе Эларио, перед его внутренним взором. Хирава знал, чего хочет добиться, и целенаправленно изменял проникшую в куб смесь. Сосредоточенный, предельно сконцентрированный на работе, он больше не напоминал попугая – он был слишком велик для этого.
– Асбортарг завей хунимр!
Голос мага становился все громче и громче, наполнял зал, перекрывая гудение Праймашины, четко указывал, где именно творится главное действо эксперимента.
– Хадам!
Чтобы убить, Эларио не требовалось быть рядом с жертвой. Его правая рука сделала движение к груди несчастного, и внутри стеклянного куба родилась смерть.
– Давай, – прошептала Агата, сжимая руками поручень. – Давай же… Ну!
«Давай!» – беззвучно попросил Иероним.
«Пожалуйста!» – вторили ему помощники.