Фарах достал нож и коснулся пальцем острия. Острое, холодное. Как мысль, пришедшая следом. Нет. Он не станет драться. Это бесполезно. Умереть здесь, на лесной дороге, после того как выжил в бою – это не для него. Он просто хотел жить. Плевать на то, что будет с другими. На все – плевать. Сейчас надо жить. Перед глазами вдруг встало видение: серебряный палец бога, качающийся, как стрелка весов. Подмастерье сплюнул. А потом, повернувшись, пробрался к козлам и с них прыгнул на спину одного из быков. Тот возмущенно взревел, дернулся, но не остановился. Все брел вперед, с хрустом топча снег.

Фарах одним взмахом обрезал все постромки, и, вцепившись в пышную гриву быка, стал его подгонять. Тот ревел, но быстрее не шел. Подмастерье кольнул его ножом и бык, почувствовав боль, прыгнул вперед. Подмастерье закричал на него, кольнул еще раз. Бык, неуверенно подался вперед. Почувствовав свободу, замычал и вдруг сорвался с места, припустил галопом вперед, как заправский скакун. Он мчался тяжело, но быстро, расшвыривая, отшвыривая могучей грудью в снег солдат, не успевших отскочить. Фарах пытался удержаться на пляшущем загривке быка и не переставал колоть его ножом. Он хотел жить. Он хотел как можно быстрее покинуть это место. В долину. Прямиком в долину. А оттуда – на юг.

Наконец бык обогнал солдат, повозка осталась далеко позади. Перед ним лежала чистая дорога, утоптанная сотней ног, и он побежал быстрее. Его подгоняли уколы ножа и страх. Быку тоже было страшно. Он чувствовал, что сзади надвигает темная и страшная сила, пахнущая смертью. И потому мчался все быстрее, уже не обращая внимания на то, что на спине кто-то сидит. Его уже не надо было подгонять. Бык тоже хотел жить.

Заслышав крики, подмастерье оглянулся, но ничего не увидел. Повозку и воинов оставшихся возле нее скрыла темнота. Но Фарах знал – сейчас там начинается бой. Орги идут в атаку, окружая солдат обнаживших оружие. Раненые пытаются достать мечи, чтобы встретить смерть как подобает воину. Фарах знал, что потом ему будет стыдно. Очень стыдно и больно. Но сейчас он хотел жить. Очень.

Пригнувшись, чтобы не задевать головой еловые ветви, Фарах снова кольнул быка ножом. Вперед, только вперед! На юг.

Путь домой оказался долгим и страшным. Это время подмастерье почти не запомнил, разум отказывался запоминать страх и панику. Все происходило словно в тумане, в горячечном бреду. Порой Фараху казалось, что все это ему только снится. Что он вот-вот проснется и вздохнет с облегчением, утирая пот с разгоряченного лба.

Душа отказывалась принимать то, что видели глаза. Чужая боль и чужие страдания уже не трогали сердце Фараха. Оно очерствело. Так было нужно, потому что выжить в неразберихе войны мог лишь человек заботящийся только о себе. Когда речь идет о выживании, то доброта исчезает, остается лишь черствость.

Он запомнил только страх, холод и голод. Страх гнал его вперед, холод норовил обратить в ледяную статую, а голод лишал сил. Фарах сопротивлялся, старался выжить, выбраться из этого наваждения и это ему удалось. Он вырвался из цепких лап войны. Но он так и не проснулся. Ночной кошмар остался явью.

К исходу той страшной ночи, когда орги догнали повозку с ранеными, он все-таки добрался до долины Халь. Там Фарах наткнулся на сотню воинов, своим ходом добравшихся к крепости. Больше там никого не было. Вторая Армия действительно ушла на юг, отступила к границе Сальстана, бросив на произвол судьбы остатки разбитого воинства.

Уцелевшие солдаты – изможденные, голодные и усталые, – грелись у костров, разложенных вокруг крепости. Внутри мест не было, – все свободные места в домах отдали раненым. За ними ухаживали медики Второй Армии. Те, что остались. Добровольно.

Фараху удалось пробиться внутрь крепости, и рассказать сотнику Погу о событиях на севере. Сотник, принявший на себя командование гарнизоном, принял весть о наступлении орды спокойно. Он надеялся отсидеться в крепости, отбить атаку и дождаться помощи. Пог уже второй год зимовал в этой крепости и был уверен, что старые стены выдержат натиск орды. Подмастерье не стал его разубеждать, хотя придерживался другого мнения, потому что видел орду. Он просто встал и потихоньку ушел.

Ему удалось хорошенько наесться и накормить быка. Воспользовавшись удобным моментом, он украл котомку с вяленой солониной и промерзшим насквозь хлебом. Его совесть осталась чиста, Фарах считал, что еда не понадобится защитникам крепости. Они были обречены. Красть у мертвых не преступление, а необходимость – так он подумал. А потом украл и мешок овса – для быка. Оставалось лишь отправиться на юг. И подмастерье не стал задерживаться, даже чтобы погреться у костра.

Путь, на который обоз потратил неделю, он прошел за четыре дня. За три долгих, холодных дня и три ночи. Но это было не так уж сложно, без обоза он двигался быстрее. К тому же, подмастерье не оставался в одиночестве. По дороге брели многие солдаты, бежавшие, как и он, на юг. По одиночке, группами, с быками и без, – все шли на юг. Но Фарах сторонился чужой компании. Он не доверял чужакам. Не тратя время на беседы, он в одиночку пробивался вперед, обгоняя тех, кто шел, по его мнению, слишком медленно. Ночевал один, в лесу. Разводил костер из сырых сучьев, тратя порой на это несколько часов, и спал, обнимая быка, привыкшего к новому хозяину. Вместе спать теплее.