абсолютное личное бесстрашие перед ликом пустой и томительной вечности Аида и,

наконец, интимное чувство человечества и человечности, – все это слито у Ахилла в один

жизненный порыв, в один социальный инстинкт, в одно нераздельное и монолитное

самочувствие. Ахилл – сложная натура, в подлинно античном смысле, в подлинно

гомеровском смысле сложная и богатая натура.

В-шестых, наконец, часто забывали выдвигать в Ахилле мифологическую основу,

слишком его очеловечивая и сводя на образ обыкновенного, хотя и неимоверно сильного

человека. Если мы в своем представлении сумеем объединить все, что выше говорилось об

Ахилле, еще и с мифичностью его образа, [241] то мы получим истинно гомеровский,

истинно эпический характер, отличающийся всеми теми основными свойствами эпоса, на

которые указывалось как на принципы эпической поэзии вообще.

Старинная наивность ученых видела в Ахилле то фессалийского водяного демона

(Мюлленгоф, Рошер, Узенер), то молнию (Е. Г. Мейер). Мифологии достаточно и в самом

образе Ахилла, даже если и не производить над ним такого абстрактно-метафизического

насилия. Прежде всего он сын богини, морской царевны, нереиды Фетиды, а Фетида уже

сама по себе играет в греческой мифологии какую-то особенно таинственную роль,

поскольку, согласно предопределению, если бы Зевс вступил с нею в брак, то ее сын от

него ниспроверг бы самого Зевса. Как известно, этого брака Зевс избежал только

благодаря предупреждению Прометея. Далее, отец Ахилла близок с кентавром Хироном,

который и является воспитателем Ахилла. Мать, чтобы закалить сына и сделать его

бессмертным, купает его в подземной реке Стикс; и его тело, действительно, делается

неуязвимым, за исключением знаменитых пяток. Вид самого Ахилла настолько страшен и

демоничен, что, когда Ахилл без всякого оружия показывается надо рвом и начинает

кричать, то все троянцы, боровшиеся вокруг трупа Патрокла, мгновенно разбегаются в

панике (Ил., XVIII, 203-234). И прежнее оружие Ахилла (XVI, 70), и особенно новое,

приготовленное не человеческими руками, а самим богом Гефестом, вызывает у врагов

панический ужас (XIX, 12-23). Ахилл борется со стихиями природы (XXI). Сама Афина

Паллада облачает его мощные плечи в эгиду, и (XVIII, 205 сл.)

Над головою сгустила богиня богинь золотое

Облако, вкруг самого же зажгла ослепительный пламень

так, что (214) «свет с головы Ахиллеса достиг до эфира». Ахилл беседует с богами, и

боги о нем заботятся. Когда он в припадке гнева обнажает меч на Агамемнона, его

сдерживает Афина (I, 188-200) и когда он долго не ест и не пьет, предаваясь скорби и

слезам по Патроклу, то Зевс посылает Афину подкрепить его нектаром и амброзией (XIX,

338-354).

Все эти и подобные демонические черты в образе Ахилла, столь ярко выраженные у

Гомера, но не всегда достаточно оцениваемые, существенно дополняют данную выше

характеристику Ахилла, делая его подлинным героем эпоса со всеми главными чертами

эстетического мироощущения Гомера вообще.

Наконец, если мы коснулись древнейшей основы облика Ахилла, о которой Гомер не

забывает говорить при всей классичности образа Ахилла, то следует напомнить также и те

черты позднейшего уже перезрелого эпоса, где перед нами не [242] просто раскрытие

внутренней жизни личности Ахилла, отсутствующее у старинных и суровых героев, но

еще и обрисовка разного рода капризов Ахилла, его неустойчивости и упрямства, его

излишней гневливости и выдвижения своих личных интересов выше своего

патриотического долга, которому он отдает всю свою жизнь, его непринципиальности как

в вопросе о наложнице Брисеиде, так и в вопросе о мести за Патрокла, в то время как он

должен был сражаться вовсе не из-за мести после убиения, но из-за долга перед родиной

вообще. Его героизм, его преданность интересам родины, его горячий патриотизм, его

храбрость и бесстрашие составляют центральное содержание его характера. Они не

подлежат никакому сомнению, они делают его величайшим героем не только Греции, но и