Шрифт:
* * *
А вспомнив об отце, он вспомнил мать — И руки стал в отчаянье ломать: «О смерть, скорее душу отними! Меня хоть этой пыткой не томи! Ужель страданий мало мне других, Что в смертный час я вспомнил и о них? Да, ты коварством вечен, небосвод! О, как ты бессердечен, небосвод! Так не ведется ведь у палачей, Чтоб одного казнили сто мечей! Чтобы кусочек хлопка сжечь, нужна Не молния, — лишь искорка одна! Я дотлевал уже, как головня, — Зачем же ты опять разжег меня?! Клянусь, будь ты немного хоть добрей, Меня бы в прах воткнул ты поскорей! О кравчий времени! Тебе упрек: Зачем ты милосердьем пренебрег, — Зачем отраву в чашу подсыпал Тому, кто сам навеки засыпал? Каким быть надо злобным палачом, Чтоб даже мертвеца рубить мечом!..» И обратился к ветерку Фархад: «О ветерок, не знающий преград! Во имя бога, взвейся и слетай В мой милый край, в далекий мой Китай. И прах моей отчизны поцелуй, Но старого отца не разволнуй: Ему не сразу истину открой, — Речь поведи сначала стороной, Потом скажи: «Твой сын, страдалец-сын, Твой заблудившийся скиталец-сын, Он — кровь твоя и кость твоя, и плоть, Дар, коим одарил тебя господь, — В раскаянье, в мучениях погиб, Без твоего прощения погиб. О, как была судьба коварна с ним! Как был он ею день за днем гоним! Иранский грозный шах — Парвиз Хосров, Злой чародей, хитрец из хитрецов, Хосров Парвиз, его заклятый враг, Преследовал его за шагом шаг. С таким врагом, будь честен враг и прям, Фархад бы рассчитаться мог и сам. Но кривды путь, обычай лжи избрав, Хосров его осилил, в прах поправ. О нечестивце говорить к чему? Возмездие — один ответ ему! И потому скажи, — просил Фархад: «Храбрец Бахрам, мой друг, молочный брат, Пусть войско соберет и пусть сюда Придет он для кровавого суда. Пусть кровь мою с Хосрова спросит он, И голову с него да сбросит он!..» И если эту огненную весть Отец мой — шах — не в силах будет снесть, И всю беду поймет в единый миг, И вспыхнут все на нем седины вмиг, И в горе ворот раздерет он свой, И станет биться об земь головой, И возопит, беспомощен и стар, И камнем скорби сам себе удар Он в сердце нанесет, хотя оно И без того разбито уж давно, — Не допускай, чтоб он венец разбил, Чтоб свой хаканский трон отец разбил!.. И ты отца утешишь, ветерок: Мол, так предначертал Фархаду рок. Любовь была в предвечности уже Предопределена его душе. Был смерти на чужбине обречен Еще в утробе материнской он. А то, что нам всевышним суждено, То — рано или поздно — быть должно! Пусть мне сужден безвременный конец, Но вечно пусть живет мой шах-отец! Развалится лачуга — не беда, — Чертогу бы не рухнуть никогда! С засохшею травою примирись, — Будь вечно зелен, гордый кипарис!.. И если весть о гибели моей До материнских долетит ушей, И, в горе разодравши ворот свой, Мать воплем всполошит весь город свой И обо мне, несчастном, сокрушась, Забьется лбом о камень в этот час, И, щеки исцарапав, станет мать В отчаянье седины вырывать И причитать: «Мой сын, ребенок мой! Погибший, жертвенный ягненок мой», И если б воплей ураган сорвал С ее лица все девять покрывал, — Моей тоской над нею задыми — Покровом ей да будет пред людьми! Скажи: «Не убивайся так, скорбя, — Не радовал он никогда тебя. Иметь мечтала друга в сыне ты, Но плакала и плачешь ныне ты. Мечтала о рубине дорогом, А получила рыхлой глины ком. Просила солнца вечного огонь, — Горящий уголь приняла в ладонь. В садах все дети веселятся… ах, — Я в детстве лишь грустить любил в садах! Я тем несчастней был, чем был взрослей, — Я разлучился с родиной моей. С тех пор скитанья муки — жребий мой, Огонь разлуки с сыном — жребий твой. Хоть сжег тебя заблудший сын Фархад, Прости его, не обрекай на ад! О, ты простишь, но знаю наперед, Что смерть твою мне не простит народ, А раз меня народ мой не простит, — Пусть и умру, все будет жить мой стыд!» А если Мульк-Ара и друг Бахрам Об участи моей узнают там, — Сурьмы чернее станут лица их, И киноварью слезы литься их, И облачатся в черную кошму, И это уподобится тому, Как мир, о солнце вечером скорбя, В палас ночной закутает себя И до утра в долинах и в горах Горюет, головой зарывшись в прах. И Мульк-Аре ты скажешь, ветерок: «Такую кару мне назначил рок. А с небом спора не начнет мудрец, Земли недолговременный жилец». И передай Бахраму, ветерок: «От вздохов и от слез велик ли прок? Молочный брат, духовный мой двойник, Товарищ верный мой, мой ученик, Скорей сюда с войсками соберись, Чтоб отомщенья не избег Парвиз! И часу не теряй в пути — спеши, Убийцу моего найти спеши — Да отвернется небо от него! — И кровь мою потребуй от него!.. Твой путь через Хотанский край пройдет. Скажу — через земной он рай пройдет! Четыре сада встретишь — те сады, Где, как Плеяды, розы и плоды. В садах четыре высятся дворца, Что строились по замыслу отца. Меня в саду весеннем помяни — Слезинку цвета розы урони. Ты вступишь в летний сад — и там пролей Слезу о пальме гибели моей. В саду осеннем вспомни о листке, Что пожелтел и высох вдалеке. В саду зимы вздох обо мне издай, Чтоб инеем покрылся зимний рай…» И так, о милый ветерок, шепни Великому художнику Мани, Чья кисть, благословенная судьбой, — Китай навек прославила собой, — Скажи ему: «Художник-чародей, Которому нет равных средь людей! Ты расписал мои дворцы, — они Венец искусства твоего, Мани! В них кистью ты своей запечатлел Все, что свершить я в Греции успел: Как в бой с драконом грозным я вступил, Как Ахримана, духа зла, убил, Как был сражен железный великан, Как взят был Искандаров талисман, Как я нашел Сократа, наконец, И как меня благословил мудрец. Вот счет великих подвигов моих, И кистью ты увековечил их. Исполни же завет предсмертный мой: Со стен изображенья эти смой, А что не смоешь — соскобли, сотри Во всех дворцах снаружи и внутри. Со всех айванов посрывай шелка, Сожги, чтоб не осталось ни клочка… Прости мне просьбу страшную мою: Всю боль твою, художник, сознаю, Но если мне судьба дает взамен Души и плоти — лишь распад и тлен, И если должен сам исчезнуть я В неведомых мирах небытия, — Не нужно мне и памяти земной, — Пусть все мои дела умрут со мной. Так для чего же красоваться мне Подобьем бездыханным на стене?» И передай Карену, ветерок: «Фархаду пригодился твой урок. Но твой Фархад, твой ученик погиб! Он много нарубил гранитных глыб, Но небосвод низвергнул их потом На голову его густым дождем. Он рушил горы — и прославлен был, Но сам одной горой раздавлен был». И вот о чем, Карен, тебя прошу: Возьми свою кирку, возьми тишу — Разбей тот камень, на котором ты Резцом изобразил мои черты. Пусть обо мне ни краска, ни гранит, Ничто воспоминанья не хранит!…» * * *
О странствующий в мире ветерок! Ты пролетаешь вдоль больших дорог, Порхаешь по долам и по горам, По многолюдным шумным городам. Всем истинным поклонникам любви О гибели Фархада объяви: «О подданные, умер ваш султан! За вас Хосровом в жертву он заклан. В одежды черной скорби облачась, Сплотитесь, на Хосрова ополчась. Пролейте на него горючий дождь — Стрел ненависти вашей жгучий дождь. Сожгите стонами дворец его, Престол, венец, а также самого…» И передай Шапуру, ветерок: «Преподал миру дружбы ты урок, Свою ты кровь глотал, со мной дружа, Отрады не видал, со мной дружа, Со мной дружа, каких не пролил слез, Каких печалей ты не перенес! Но в дружестве других условий нет, И да не будет до скончанья лет! Да наградит тебя за это бог, Свидетель моего завета — бог: Карателем ты силам вражьим стань, И над моей могилой стражем стань!..» * * *
Тут речь его предсмертную глуша, К устам Фархада подошла душа И вмиг с душой возлюбленной слилась, Огнем великих бед воспламенясь. «Ла-Хавл! — он поспешил произнести, — [70] Будь милостив ко мне, господь, прости!» На долю скорби, горести, невзгод Так много выпало в тот час хлопот, И шум смятенья их был так силен, Что жителей небес встревожил он. Печаль осиротела. А любовь, Что в пламя превращает сердца кровь, На плечи черную кошму надев, Во мрак повергла юношей и дев. И звери, видя, что почил навек Тот благородносердый человек, Большие слезы пролили из глаз, За упокой души его молясь, Его убийцу разорвав в куски, В себя вонзали когти от тоски. Да, если ты не знал, узнай теперь: Людей коварных благородней зверь! 70
«Ла-Хавл!» — он поспешил произнести.— «Ла-Хавл!» — первые слова молитвенной формулы: «Нет силы и нет могущества, кроме как у аллаха всевышнего».
* * *
Эй, кравчий, чару яда мне налей! Яд смертоносный мне вина милей. Возлюбленной я верен, как Фархад. И умереть намерен, как Фархад! ГЛАВА L
МИР МЕЖДУ XOCPOBOM И МИХИН-БАНУ
Звери охраняют труп Фархада.
Весть о чуде. Ропот народа в крепости.
Снятие осады. Ликование Хосрова
ГЛАВА LI
СМЕРТЬ ШИРИН
Ширин переезжает в свой замок.
Шируйя [71] , сын Хосрова, загорается страстью к Ширин.
Отцеубийство. Послание Шируйи к Ширин.
Ширин прибегает к хитрости.
Шапур доставляет труп Фархада.
Вечная близость возлюбленных
Кто словом сокрушенья начал речь, Тот кончил похоронным плачем речь.71
Шируйя(ум. в 628 г.) — сасанидский царь.
* * *
Когда была посажена Ширин На царственный свой крытый паланкин, Чтоб к месту исцеления спешить И в том краю без треволненья жить, — Все воины Парвиза собрались Взглянуть на ту, кого избрал Парвиз. Столпившись пред носилками ее, Они как будто впали в забытье, — Скажи, что солнце, выглянув из туч, В густую пыль направило свой луч! Но в этот час произошло здесь то, Чего и ожидать не мог никто: Пришел полюбоваться на Ширин И шах-заде, родной Парвизов сын, Прославленный красавец Шируйя… Как связана со всей рекой струя, Как искра с пламенем костра, так он Всем естеством был с шахом сопряжен. Однако жил с отцом он не в ладах, И не был также с ним сердечен шах. Так издавна меж ними повелось, — Все — несогласье, все — раздор, все — врозь… Как весь народ, и Шируйя глядел На паланкин. Вдруг ветер налетел — И занавеску поднял, и на миг Он той луны увидел светлый лик, — Не говори — луны, — она была, Как солнце, ослепительно светла! Хотя всего лишь миг он видел ту Мир озаряющую красоту, В нем сразу вспыхнул страсти тайный жар, Негаснущий, необычайный жар! Лишась покоя, отстранясь от дел, Ни днем, ни ночью он не спал, не ел. И понял он, что жертвой должен пасть, Что смерть — расплата за такую страсть, Потом подумал: «Смерть?.. Но почему Мне нужно умереть, а не ему? Кто не боится смерти сам в любви, Ужели не прольет чужой крови? Ведь если устраню Хосрова я, Мир будет мой и гурия — моя. Все царство мне отцовское на что? Подобных царств она сулит мне сто!..» Он, в замысле преступном утвердясь, Вступил с военачальниками в связь. А так как все границы перешло Чинимое народу шахом зло, То Шируйя войска к себе склонил И постепенно весь народ сманил. Таков был небосвода поворот! Принес присягу Шируйе народ, — Хосров был схвачен, в яму заключен, Пощечинами даже посрамлен! Но чтобы этой птице как-нибудь Из темного гнезда не упорхнуть, Чтоб мести от нее потом не ждать, Решили ей покой во прахе дать… Сын обагрил отцовской кровью меч! Кто злодеянье это мог пресечь? Закон любви таков, что вновь и вновь За пролитую кровь ответит кровь! Фархада погубил Хосров — и вот Возмездие ускорил небосвод. Терзал сердца народа властелин — Убил его единородный сын. Судьба на милость и на гнев щедра, В потворстве и в возмездии быстра. Невинному удара боль тяжка, Но и суровой кары боль тяжка! Чужую жизнь пресекший, знай: змея Отмстительница тайная твоя! Кто искру сделал грудой пепла, тот Себе возмездье в молнии найдет! Какое в землю сеял ты зерно, Землей оно же будет взращено. А если так, то в бренной жизни сей Лишь семена добра и правды сей. Кто сеял зло — себя не утешай: Неотвратим твой страшный урожай! Хосров Парвиз насилья меч извлек, — В него вонзило небо свой клинок; Пошел на преступленье Шируйя, — Не жди судьбы прощенья, Шируйя!.. * * *
Когда Хосров был сыном умерщвлен, Отцеубийца поднялся на трон И возложил на голову венец Правления тяжелого венец. В нужде мы и убийце угодим: Стал Шируйя царям необходим. Пытался он Михин-Бану привлечь, И сразу о Ширин завел с ней речь. Ответила: «Она еще больна. Оправится — решить сама вольна. Ее судьба в ее руках, а я Ни в чем ей не помеха, Шируйя! Но лучше ты поговори с ней сам: Захочет — я благословенье дам…» Но так как грубым он невеждой был, А страсть в нем разожгла надежды пыл, То он кумиру своему послал Письмо любви, в котором так писал: «О гурия, ты обольщенье глаз, Чью красоту я видел только раз! Но, вспыхнув от ее огня, с тех пор Ношу в душе пылающий костер. О, ни Фархад, ни мой родитель-шах, Клянусь, не мучились в таких кострах! Отцовскую пролить осмелясь кровь, Чем докажу еще свою любовь? Никто таких страданий не терпел, Какие мне любовь дала в удел. Всю летопись судьбы перелистай Лист за листом подряд — и прочитай Все повести любви из века в век, — Такой любви не ведал человек! Хоть я владыкой стал, тебе скажу: Я горькую утеху нахожу В том, что, тебя любя, о мой кумир, Себя на весь я опозорил мир. Да, мне в позоре этом равных нет, И мучеников столь бесславных — нет!.. Не отвергай, Ширин, моей любви И к жертве страсти милость прояви. О пери, обещаньем мне ответь, Надеждой на свиданье мне ответь! Хоть я не жду отказа, но клянусь: Ни перед чем я не остановлюсь, И — не добром, так применяя власть, Ответить на мою заставлю страсть!..» * * *
Ширин, приняв посланье от гонца, Лишилась чувств, не дочитав конца. Она понять сначала не могла Столь небывало страшные дела. Но, долго размышляя над письмом, Она, увы, уверилась в одном: «Вот подлинно безумный, страшный тем, Что чувство страха утерял совсем! Кто мог отца с пути любви убрать, Преступит все и может все попрать, Чтоб своего достичь. Я цель его, И ждать я от него могу всего. Нет, не хочу я на него смотреть! О боже, помоги мне умереть! Да, смерть — одно спасение мое, В ней вижу воскресение мое!..» К такому заключению придя И в нем успокоение найдя, Она с довольным, ласковым лицом Речь повела почтительно с гонцом. Сказала: «Шаху передать прошу: Я за него молитвы возношу. Угодно было, видимо, судьбе Хосрова бремя передать тебе. И если жизни ты лишил отца, То был орудием в руках творца, И, значит, воли был своей лишен, А сделал то, чего хотел лишь он. Я ль не пойму страдания твои? Сама я знала плен такой любви. Ты слышал о Фархаде, кто гоним И кто загублен был отцом твоим, Кто был любви поклонникам главой, Всем верности сторонникам главой? Круговращенье вечное небес Таких еще не видело чудес, Такой любви, как между им и мной, Примером ставшей для любви земной. Не преходящей похотью сильна, — Сильна была единством душ она! Фархад низвергнут был Хосровом в ад, И принял смерть из-за меня Фархад. И я теперь в разлуке вечной с ним, Но сердцем так же безупречно с ним. Я заболела от тоски по нем И чахну безнадежно с каждым днем. Я птицей недорезанной живу И непрестанно смерть к себе зову… Но если шах действительно мне друг, Он, может быть, поймет, что мой недуг Тем более жесток, что милый мой Еще поныне не оплакан мной. И если б, как обычаи велят, Я, завернувшись в черное до пят, Здесь труп его оплакать бы могла И скрытой скорби выход бы дала, То, душу от печали облегчив, Я жить могла б, недуг свой излечив… Шапура в цепи заковал Хосров; Освободи Шапура от оков — И я с людьми туда пошлю его, Где брошен труп Фархада моего. Он привезет его ко мне — и я Свою очищу совесть, Шируйя, И, выплакав свою любовь к нему, Покорной стану шаху моему. А твой отказ — он приговор твой, шах, Тогда меня получишь мертвой, шах!..» Гонец понес царю, ликуя, весть. Услышав от гонца такую весть, Был счастлив Шируйя, повеселел — И выпустить Шапура повелел. Шапур пришел к Ширин и весь в слезах — Ниц распростерся перед ней во прах. И вся слезами залилась Ширин, — Фархада вспомнила тотчас Ширин. Настолько встреча их горька была, Что почернело небо, как смола. Но жалоб сердца отшумел поток, — Настал для разговора дела срок: Убрав тигровой шкурой паланкин, Дала Ширин Шапуру паланкин И, двести человек в охрану дав И пышность царских похорон создав, Отправила весь караван туда, Где смеркла навсегда ее звезда… Шапур с людьми ушел — и там, в горах, Нашел того, кто рушил горы в прах И кто теперь горою бедствий сам, Мертв, недвижим предстал его глазам. Не как гора! — зверями окружен, Лежал как средоточье круга он. Но звери разбежались от людей — И люди стали на места зверей, И на носилки возложили труп, И шелком и парчой покрыли труп, И почести, как шаху, оказав И, плача, на плеча носилки взяв, Печалью безутешною горя И щедро благовоньями куря, Так до дворца Ширин они дошли, Фархада тайно во дворец внесли, В ее опочивальне уложив И ей затем, печальной, доложив…