Абдуль эль-Кебир вернулся в камеру, собрал письма, фотографии своих детей и потрепанный экземпляр Корана, который был у него с тех пор, как он себя помнил, и сложил вместе с одеждой в парусиновую сумку.

Затем сел и стал ждать под навесом, рядом с колодцем; солнце уже падало отвесно и устрашающе, стирая с земли все тени.

От удушающего зноя он осоловел, погрузившись в беспокойный сон, от которого внезапно очнулся: разбудила его все та же тишина – безмолвие и тоскливое ощущение пустоты. Мужчина обливался потом и испытывал чуть ли не боль в ушах, словно его вдруг поместили в абсолютную пустоту. Он даже тихо прошептал несколько слов – только чтобы услышать себя самого и убедиться в том, что на земле еще существуют звуки.

Могла ли где-то тишина быть более безмолвной, чем в этом огромном пантеоне, в который в один безветренный день превратился старый форт, затерявшийся в Сахаре?

Никому, казалось, было неведомо, зачем его возвели здесь, посреди равнины, вдали от известных колодцев и караванных путей, в стороне от оазисов и границ, в сердце самой абсолютной пустоты.

Существование крохотного и бесполезного форта Герифиэс было оправдано только с той точки зрения, что разведывательные дозоры должны располагать базой снабжения и местом для отдыха. А для этого в одинаковой степени подходил что этот, что любой другой пункт на пятистах квадратных километрах вокруг.

Вырыли колодец, возвели невысокие зубчатые стены, завезли раздолбанную мебель, наверняка списанную за ненадобностью из каких-нибудь казарм, где она стояла прежде, и приговорили несколько человек охранять кусок пустыни, к которой, как гласила молва, ни разу не приблизился ни один путник.

Согласно тому же преданию, гарнизон Французского легиона целых три месяца не подозревал о том, что они уже не колониальные войска, а побежденные иностранцы.

Шесть безымянных могил располагались по ту сторону задней стены. Когда-то на каждой из них имелись даже крест и табличка с именем, однако несколько лет назад повару пришлось пустить кресты на дрова, и Абдуль эль-Кебир не раз задавался вопросом, кто такие были эти христиане, встретившие свою смерть здесь, вдали от родины, и что за необычная история подвигла их вступить в Легион и закончить свои дни в безлюдном пространстве бескрайней Сахары.

«Однажды мне выроют могилу рядом с ними, – все время говорил он себе. – Тогда здесь будет семь безымянных могил, и мои охранники смогут покинуть Герифиэс… Герой борьбы за независимость обретет вечный покой рядом с шестью неизвестными наемниками…»

Но все вышло по-другому, и теперь потребуется четырнадцать могил. Могил, на которых никто не позаботится написать имена, потому что никто не заинтересован в том, чтобы было известно, где лежит горстка ни на что не годных охранников.

Он вновь невольно обернулся к окну барака, и ему стоило труда свыкнуться с мыслью о том, что там, под влиянием сухой, невыносимой жары, уже начали разлагаться тела тех, кто до сегодняшней ночи наполнял это место своими голосами и своим присутствием.

Сколько раз у него возникало желание удавить кое-кого из них собственными руками! В течение его многолетнего заключения большинство охранников относились к нему с уважением, но были и такие, кто превратил его в мишень для разного рода унижений, особенно в последнее время, в связи с его возвращением.

Наказание за его бегство в одинаковой степени коснулось всего гарнизона: их на целый год лишили отпусков, – и многие выступали за то, чтобы подстроить несчастный случай и тем самым раз и навсегда с ним покончить и освободиться из заключения, уже давно ставшего общим.

Теперь его пугала мысль о новом долгом бегстве – бесконечном путешествии через пески и камни, все время под неуемным солнцем, неведомо куда, не зная, существует ли на самом деле где-то конец этой безлюдной равнины. Он с ужасом вспоминал мучительную жажду и нестерпимую боль в каждой из своих сведенных судорогой мышц – и спрашивал себя, почему он все еще сидит здесь, в тени, со своими пожитками в руках, ожидая возвращения человека-убийцы, который намеревался снова вести его по пескам и камням.

А тот неожиданно вырос рядом с ним, возникнув из ниоткуда, неслышно, хотя за ним следовали четыре груженых верблюда, которые не производили ни малейшего шума, словно заразились этим от своего хозяина или были напуганы, инстинктивно почувствовав, что попали в мавзолей.

Абдуль эль-Кебир кивком указал в сторону барака:

– Почему ты перетащил караульных на кровати? Думаешь, там им будет лучше, чем в том месте, где ты их убил? Какое это теперь может иметь значение?

Гасель мгновение смотрел на него, словно не понимая, о чем речь.

Наконец пожал плечами:

– Птица, питающаяся падалью, обнаружит труп, лежащий на воздухе, через два часа после смерти, – объяснил он. – А чтобы запах вышел наружу, потребуется три дня. К тому времени мы уже будем на пути к границе.

– Какой границе?

– Разве не все границы хороши?

– Южная и восточная – да, но если я перейду через западную, меня тут же повесят.

Гасель не ответил, поглощенный делом: он черпал воду из колодца и поил ненасытных животных, – но, когда закончил, обратил внимание на парусиновую сумку.