– Страх – главный враг в пустыне, – услышал он в ответ. – Страх приводит к отчаянию и безумию, а безумие толкает на нелепые поступки и приводит к смерти.

– Ты никогда не чувствуешь страха?

– Перед пустыней? Нет. Я здесь родился, здесь прошла моя жизнь… У нас четыре верблюда, верблюдицы сегодня и завтра еще дадут молоко, и нет признаков харматана. Если ветер нас пощадит, у нас есть надежда.

– Сколько дней надежды? – поинтересовался Абдуль.

Он заснул, пытаясь подсчитать, сколько дней надежды у них осталось и сколько еще терпеть эти муки, а в полдень его разбудило далекое жужжание. Он открыл глаза, и первое, что увидел, был Гасель, силуэт которого вырисовывался на фоне входа: тот стоял на коленях и смотрел в небо.

– Самолеты… – не оборачиваясь, сказал туарег.

Абдуль эль-Кебир подполз к нему и сумел разглядеть крохотную разведывательную авиетку, кружившую где-то на расстоянии пяти километров и медленно приближавшуюся.

– Он может нас увидеть?

Гасель отрицательно покачал головой, но все же приблизился к верблюдам и связал им ноги, соединив передние с задними, чтобы у них не было никакой возможность подняться.

– Шум их пугает… – объяснил он. – А если они побегут, то выдадут нас.

Закончив, он терпеливо выждал, когда во время очередного круга, описываемого авиеткой, их заслонит верхушка ближайшего бархана, и только тогда вылез наружу и присыпал слоем песка самые заметные участки палатки.

Спустя четверть часа, не причинив никакого другого беспокойства, кроме нервных криков животных: одна из верблюдиц трижды попыталась укусить товарищей, – жужжание удалилось, и аппарат превратился в маленькую точку, пролетев всего раз над их головами.

Сидя в полумраке, прислонившись спиной к одному из верблюдов, Гасель достал из кожаного мешка горсть фиников и начал есть, словно ничего не произошло и им не угрожает ни малейшей опасности. Как будто он преспокойно сидит у себя дома – в своей удобной хайме.

– Ты и правда можешь лишить их власти, если сумеешь пересечь границу? – спросил он, хотя было ясно, что ответ его не слишком интересует.

– Это они так считают, хотя я в этом не уверен. Большинство моих сторонников умерли или сидят по тюрьмам… Другие меня предали. – Абдуль эль-Кебир взял финики, предложенные ему туарегом. – Это будет непросто… – добавил он. – Но если мне это удастся, можешь просить у меня, что пожелаешь… Я всем обязан тебе.

Гасель медленно покачал головой:

– Ты мне ничего не должен, и я все еще перед тобой в долгу из-за смерти твоего друга… Что бы я ни сделал и сколько бы лет ни прошло, я никогда не смогу вернуть ему жизнь, которую он мне доверил.

Абдуль эль-Кебир долго смотрел на него, пытаясь заглянуть вглубь этих темных и глубоких глаз – единственную часть лица, которую ему до сих пор удалось увидеть.

– Я спрашиваю себя, почему одни жизни для тебя столько значат, а другие – так мало. Ведь ты в тот день ничего не мог поделать, однако кажется, что воспоминания о нем тебя преследуют и мучают. Вместе с тем убийство солдат тебя оставляет абсолютно равнодушным.

Ответа он не получил. Туарег лишь пожал плечами и продолжил свое занятие – класть финики в рот под покрывалом.

– Ты мне друг? – неожиданно спросил Абдуль.

Тот взглянул на него с удивлением:

– Да. Полагаю, что да.

– Туареги снимают покрывало перед членами семьи и друзьями… Однако ты до сих пор не делал этого передо мной.

Гасель размышлял несколько мгновений, а затем очень медленно поднес руку к лицу и убрал покрывало, предоставив Абдулю возможность разглядывать свое худое и волевое лицо, изборожденное глубокими морщинами. И улыбнулся:

– Лицо как лицо, ничего необычного.

– Я представлял тебя другим.

– Другим?

– Вероятно, старше… Сколько же тебе лет?

– Не знаю. Никогда не считал. Моя мать умерла, когда я был ребенком, а эти вещи волнуют только женщин. Я уже не столь силен, как раньше, но еще не начал испытывать усталость.

– Не представляю тебя уставшим. У тебя есть семья?

– Жена и четверо детей. Моя первая жена умерла.

– У меня двое детей. А жена тоже умерла, хотя мне не сказали когда.

– А сколько времени ты провел в заключении?

– Четырнадцать лет.

Гасель молчал, пытаясь представить себе, что такое четырнадцать лет в жизни человека, но не мог даже вообразить, как можно столько времени провести взаперти.

– И все время находился в форте Герифиэс?

– Последние годы – да. Но я уже просидел восемь лет во французских тюрьмах… – Абдуль с горечью улыбнулся. – Когда был молодым и боролся за свободу.

– И несмотря ни на что, хочешь вернуться к борьбе, хотя вполне вероятно, что тебя вновь предадут и посадят под замок?