Они медленно направились к машине, и по дороге Гасель не смог удержаться и бросил долгий взгляд на все еще дымящийся искореженный джип. Это не ускользнуло от внимания офицера, и он покачал головой:

– Мы маленькая, бедная и мирная страна, но нам не нравится, когда кто-то вторгается на нашу территорию.

Они подошли к телу Абдуля эль-Кебира, все еще находившегося без сознания. Военный внимательно его осмотрел, убедился, что тот нормально дышит и, судя по всему, находится вне опасности, и поднял голову, бросая долгий взгляд на простиравшуюся перед ним бескрайнюю равнину.

– Ни за что бы не подумал, что кто-то… кто-то в этом мире… окажется способен пересечь проклятое место!

Гасель слегка улыбнулся.

– Послушай моего совета, – сказал он. – Избегай Тикдабры!

Спустя три часа туарег легонько хлопнул офицера по предплечью.

– Останови… – попросил он.

Тот подчинился: остановил джип и поднял руку, чтобы танкетка, следовавшая за ними, тоже остановилась.

– Что случилось? – поинтересовался офицер.

– Я выйду здесь.

– Здесь? – удивился тот, растерянно обводя взглядом равнину, покрытую камнями и пучками травы. – Что ты собираешься здесь делать?

– Вернуться домой… – ответил туарег. – Ты едешь на юг. Моя семья осталась там, очень далеко, на северо-востоке, в горах Хуэйлы… Пора возвращаться.

Офицер тряхнул головой, словно услышанное никак в ней не укладывалось:

– Пешком? В одиночку?

– Кто-нибудь продаст мне верблюда.

– Но ведь путь-то неблизкий – в обход «пустой земли».

– Вот поэтому мне и надо отправиться как можно скорее.

Офицер повернулся и кивнул головой в сторону спящего Абдуля эль-Кебира:

– Не подождешь, когда он очнется? Он захочет поблагодарить тебя лично…

Гасель только помотал головой. Он уже успел спуститься на землю, захватив с собой винтовку и гербу с водой.

– Ему не за что меня благодарить… – Туарег сделал короткую паузу. – Он хотел перейти границу и уже ее перешел… Отныне он твой гость… – Гасель окинуд Абдуля долгим, теплым взглядом. – Пожелай ему от меня удачи.

Офицер понял, что это решение твердое и нет никакой возможности его отговорить.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил он. – Деньги или провизия?

Гасель отрицательно покачал головой и показал на равнину:

– Я сейчас человек богатый, а в этом краю я видел много зверья. Мне ничего не нужно.

Он так и не сдвинулся с места, пока машины проезжали мимо и удалялись в сторону юга. Только после того, как пыль вновь улеглась и шум моторов стих на расстоянии, сориентировался, хотя на широкой плоскости не было ни одного естественного местного предмета, который бы мог послужить ориентиром, и неспешно пустился в путь с невозмутимым видом человека, прогуливающегося по лугу тихим вечером, любуясь пейзажем, каждым пучком травы, каждым валуном, каждой голенастой птицей и каждой юркой змеей.

У него были вода, хорошая винтовка и боеприпасы, вокруг был его мир, сердце пустыни, которую он любил, и он собирался насладиться долгим путешествием, в конце которого встретится со своей женой, своими детьми, своими рабами, своими козами и верблюдами.

Дул тихий ветерок, и с наступлением темноты звери равнины покинули свои убежища, чтобы пощипать листву в низкорослом дубняке, где он подстрелил замечательного зайца и приготовил ужин при свете костра из тамариска. Затем стал смотреть на звезды, явившиеся составить ему компанию, и с удовольствием перебирать воспоминания: лицо и тело Лейлы, смех и игры своих детей, глубокий голос и умные речи своего друга Абдуля эль-Кебира и замечательное, увлекательное и незабываемое приключение, которое ему довелось пережить на самом пороге зрелости. Оно навечно наложило отпечаток на его жизнь, а старики будут рассказывать о нем годами, заставляя подростков восхищаться подвигами единственного человека, одновременно бросившего вызов целой армии и Тикдабре.

И он расскажет своим внукам, что пережил в тот день, который провел в компании духов Большого каравана, как говорил им о своем страхе умереть на равнине, как приглушенные голоса мумий и их бесплотные пальцы указали ему правильную дорогу, как он шел по ней три дня и три ночи и за все это время ни разу не остановился, зная, что если сделает это, то ни он, ни верблюд не смогут возобновить движение. Они оба превратились, подчинившись его несгибаемой воле, в настоящие механические автоматы, не чувствующие ни жары, ни жажды, ни усталости.

И вот теперь он лежит, растянувшись на мягком песке, ощущая под рукой приятное прикосновение влажной гербы, на поверхности которой выступила вода, остатки зайца еще дымятся возле костра, на поясе висит сумка с золотом, – и чувствует умиротворение, пребывая в гармонии с самим собой и окружающим миром, гордясь тем, что он мужчина и туарег, а главное, тем, что доказал: никто, даже правительство, не может позволить себе такую роскошь, как пренебрежение к законам и обычаям его народа.

Затем он стал размышлять о том, какое будущее его ждет вдали от знакомых пастбищ и тех мест, к которым он привык с детства. Впрочем, необходимость эмигрировать за пределы страны не вызывала у него беспокойства, поскольку пустыня везде одинакова. Она остается все такой же на тысячи километров, в какой бы стране он ни поселился, и у него нет причин бояться, что кто-то придет оспаривать его права на песчаники, валуны и камни, ведь совершенно очевидно, что тех, кто выбрал пустыню формой жизни, с каждым днем становится меньше.