– Идем… – настаивал он. – Я знаю, что значит чувствовать себя одиноким в таком городе, как этот. Я приехал сюда пятнадцать лет назад. У меня было еще меньше багажа, чем у тебя, и сыр под мышкой… – Он засмеялся над самим собой. – А вот теперь погляди-ка… У меня есть даже форма, фуражка и свисток…

Гасель спустился к нему, и они пересекли площадь в направлении широкого проспекта, открывавшегося с другой стороны, по которому время от времени проезжал какой-нибудь одинокий автомобиль.

Почти посередине площади человек повернулся и внимательно посмотрел на него.

– Ты действительно туарег? – поинтересовался он.

– Да.

– Это правда, что ты не показываешь лицо никому, кроме семьи и близких?

– Да.

– Тогда здесь у тебя возникнут проблемы… – заключил он. – Полиция не допустит, чтобы ты ходил с закрытым лицом… Им нравится держать нас под контролем… Каждый с удостоверением личности, фотографией и отпечатками пальцев. – Он сделал паузу. – Сдается мне, что у тебя никогда не было удостоверения личности… Или было?

– А что такое удостоверение личности?

– Вот видишь? – Они возобновили движение. Мужчина шел не спеша, словно не особенно был заинтересован в том, чтобы добраться до дома, и ему нравились ночная прогулка и беседа.

– Ты счастливчик… – продолжил он. – Счастливчик, если смог прожить без него все это время. Но скажи, какого черта ты забыл в городе?

– Ты знаком с министром?

– Министром? Каким министром?

– Али Мадани.

– Нет! – быстро ответил тот. – К счастью для меня, я не знаком с Али Мадани… И надеюсь, что никогда с ним не познакомлюсь.

– Знаешь, где я его могу найти?

– Полагаю, в министерстве.

– А где находится министерство?

– Вниз по этому проспекту, все время прямо. Когда дойдешь до набережной, справа. Серое здание с белыми навесами. – Он улыбнулся. – Но советую тебе не подходить к нему близко. Говорят, по ночам слышны крики заключенных, которых пытают в подвалах. Хотя кое-кто уверяет, что это стенают души тех, кого убили там, внизу. На рассвете трупы вытаскивают через заднюю дверь в крытый фургон.

– Почему их убивают?

– Политика… – сказал он с отвращением. – В этом проклятом городе все оправдывает политика. Особенно с тех пор, как Абдуль эль-Кериб разгуливает на свободе. Что-то будет! – воскликнул он и махнул рукой в сторону боковой улицы, куда и направился, пересекая проезжую часть. – Идем! – сказал он. – Нам сюда.

Однако Гасель отрицательно мотнул головой и показал в ту сторону, куда уходил проспект.

– Нет… – сказал он. – Я пойду в министерство.

– В министерство? – удивился мужчина. – В такое время? Зачем?

– Мне надо видеть министра.

– Но ведь он там не живет. Только работает. Днем.

– Я его подожду.

– А поспать?

Железнодорожник хотел было что-то сказать, но тут он внимательно оглядел Гаселя, заметил свернутые в длинную трубу ковры, которые тот прижимал к телу, почувствовал решимость в глубине темных глаз – там, в щели между покрывалом и тюрбаном, – и вдруг ему стало не по себе, хотя он не знал, чем именно это объяснить.

– Уже поздно! – неожиданно объявил он, чувствуя, как его охватывает внезапная тревога. – Уже поздно, а мне завтра на работу.

Он поспешно пересек улицу, рискуя попасть под колеса тяжелого мусоровоза, и растворился в темноте улочки. Несколько раз мужчина оглянулся, чтобы убедиться в том, что туарег не идет за ним следом.

А тот даже глазом не повел в его сторону. Подождал, пока мусоровоз со своим смрадным грузом исчезнет из виду, и пошел дальше по широкому, скудно освещенному проспекту: высокая фигура в развевающихся на ветру одеждах, нелепая и анахроническая на фоне городского пейзажа – тяжелых зданий, темных окон, запертых подъездов. Абсолютный хозяин спящего города, на который претендовал еще только бродячий пес.

Позже проехала желтая машина, а потом его окликнула какая-то женщина, стоявшая у дверей подъезда.

Он почтительно приблизился, и его смутили ее декольте и юбка с разрезом, из которого выглядывала нога. Впрочем, она сама смутилась еще больше, как только хорошенько его разглядела в свете уличного фонаря.

– Чего ты хочешь? – спросил он с некоторой робостью.

– Нет, ничего… – извинилась проститутка. – Я обозналась. Доброй ночи!

– Доброй ночи!

Он продолжил свой путь, и двумя улицами ниже его внимание привлек глухой шум, усиливающийся по мере его продвижения: это был монотонный и несмолкающий гул, который ему не удавалось распознать, но который напоминал удары гигантского камня об утрамбованную землю.