Он пересек широкий бульвар, которым, похоже, заканчивался город, и, когда зашел за линию высоких фонарей на самой границе песка, смог разглядеть в их свете широкий пляж, в глубине которого яростно разбивались огромные волны, вздымающие к ночному нему белые гребни пены.

Он застыл в изумлении. Из черноты неожиданно рождалась чудовищная масса воды – он даже представить себе не мог, что такая существует на свете. У нее завивался гребень, она поднималась все выше и обрушивалась на землю с глухим грохотом, а затем с шипением отступала, чтобы возобновить атаку со свежими силами.

Море!

Он понял, что это и было чудо – море, о котором столько рассказывал Суилем и о котором почтительно отзывались самые отважные путешественники, которым доводилось ночевать у него в хайме, и, когда одна длинная, самая дерзкая, волна стремительно бросилась по песку вперед, чуть было не замочив его сандалии и лизнув край гандуры, на него навалился такой страх, что он даже не сумел отпрыгнуть назад, чтобы спастись бегством.

Море, из которого когда-то появились на свет его предки гараманты, море, которое омывало сенегальские берега и в которое приходила умирать великая река, служившая границей пустыни на юге. Морем заканчивались пески и весь известный мир, дальше, за ним, обитали только французы.

Море, которое он и не мечтал когда-нибудь увидеть, такое далекое для него, словно самая дальняя звезда крайней Галактики, непреодолимая граница, поставленная самим Создателем перед «Детьми Ветра», которые века бродят по всем землям и всем песчаникам.

Он достиг конца своего пути, и знал это. Море являлось краем Вселенной, а шум его ярости – голосом Аллаха, который взывал к нему, предупреждая, что Гасель переоценил свои силы и зашел дальше, чем он дозволял имохагам пустыни. Приближается момент, когда ему придется отвечать за свою неслыханную дерзость.

«Ты умрешь вдали от своего мира», – предсказывала старая Кальсум, и он не мог представить себе что-то более чуждое своему миру, чем ревущая стена белой пены, яростно вздымающаяся у него перед глазами, за которой ему удавалось разглядеть только глубокую ночь.

Гасель опустился на сухой песок, в недосягаемости для прибоя, и сидел там неподвижно, погрузившись в воспоминания и мысли о жене, детях и своем утраченном рае, потеряв счет времени, в ожидании рассвета, неясного светло-зеленого сияния, которое начало разливаться по небу, давая зрителю возможность восхититься безмерностью открывшейся перед ним водной глади.

Если он думал, что теперь, после снега, города и волн, его уже ничем не удивишь, то зрелище, развернувшееся перед его глазами на рассвете, развеяло это заблуждение, поскольку цвет вздыбленного и ощетинившегося моря – свинцово-серый, с металлическим отливом – обладал свойством завораживать, погрузив его в глубокий транс. Туарег сидел неподвижно, застыв словно изваяние.

Затем первый луч солнца обратил серый цвет в сияющий голубой и мутно-зеленый, и тогда белизна пены стала еще белее, контрастируя с пугающей чернотой грозовой тучи, приближавшейся с запада. Это был взрыв форм и света – он в жизни не смог бы себе такого представить, как бы ни пытался. Гасель так бы и просидел там, не шелохнувшись, много часов, если бы настойчивый гул машин за спиной не заставил его очнуться.

Город просыпался.

Ночной город – высокие стены с закрытыми окнами и размытыми темными пятнами растительности – с наступлением дня исчез, потонув в буйстве красок. Ярче всех сиял красный цвет автобусов – на фоне белых фасадов, желтых такси, зелени густых крон деревьев и анархической мешанины кричащих вывесок, которые тысячами покрывали стены.

И люди.

Казалось, в это утро у всех жителей Земли была назначена встреча на широкой набережной: они входили и выходили из высоких зданий, налетали друг на друга и уклонялись от столкновения, двигались кто туда, кто сюда в своего рода нелепом танце, а иногда замирали на краю тротуара – и дружно устремлялись на широкую мостовую. Автобусы, такси и сотни машин разных форм резко тормозили, словно остановленные невидимой властной дланью.

Понаблюдав за происходящим какое-то время, Гасель пришел к выводу, что сия длань принадлежала толстому краснолицему человеку. Тот суетился, беспрестанно поднимая и опуская руки, словно в припадке безумия, дул в длинный свисток с такой настойчивостью и яростью, что пешеходы застывали на месте, будто эти трели срывались с губ самого Всевышнего.

Без сомнения, это был важный человек, несмотря на его раскрасневшееся лицо и пятна пота на форме, поскольку по его взмаху останавливались даже самые тяжелые грузовики, которые осмеливались возобновить движение, только когда он снова давал разрешение.

И как раз за его стеной громоздилось высокое, массивное и тяжеловесное серое здание с белыми навесами, толстой решетчатой оградой и небольшим садиком с хилыми деревцами, про него-то Гаселю и говорил железнодорожник.

Здесь жил или, по крайней мере, работал министр внутренних дел Али Мадани, человек, захвативший его жену и детей.

Гасель обдумал свой план, собрал вещи, с решительным видом пересек улицу и подошел к краснолицему толстяку, который воззрился на него с удивлением, не переставая размахивать руками и свистеть.