Евгений облизнул кончиком языка пересохшие от волнения губы.

– И она бросила его. Мы с ней стали друзьями. А затем, когда она узнала меня п-получше, полюбила меня. Вы мне верите?

– Верю ли я в то, что вас можно полюбить? – Вера усмехнулась. – Почему бы нет? Вы славный парень. Что было потом?

– Потом… – Евгений вновь облизнул губы и с трудом договорил: – Потом они ее изнасиловали. Тот студент и его друг. Я должен был отомстить.

– Вы их…

– Я их убил, – сказал Евгений, устремив на Веру блестящие от слез глаза. – Выследил по одному и убил. Один ударился г-головой о бордюр тротуара во время драки, все получилось почти случайно. Но второго я убил вполне осознанно. Суд присяжных оправдал меня, но п-после кассационной жалобы меня судили снова и признали невменяемым.

– Вы хорошо помните своего отца? – спросила Вера, внимательно глядя Осадчему в глаза.

Тот вытер рукавом рубашки потный лоб и едва заметно усмехнулся.

– Вы хотите узнать, помню ли я, как он убил мою мать? Д-да, я все помню.

– Но почему тогда делаете вид, что не помните?

– Потому что ваши коллеги считают меня с-сумасшедшим. При всем желании я не смогу их разубедить.

Вера снова покосилась на дверь, приблизила свое лицо к лицу Осадчего и тихо спросила:

– Что с вами делали в лаборатории?

Евгений мучительно поморщился.

– Мне ввели в вену какой-то п-препарат. Это было страшно.

– Вам было больно?

– Очень! И еще – у меня были г-галлюцинации. Страшные галлюцинации, – голос Евгения дрогнул. Парень вскинул руки к лицу и потер пальцами виски.

– Такое с вами часто случается? – осведомилась, продолжая его разглядывать, Вера.

Евгений покачал головой:

– Нет. Только в лаборатории… после т-того, как мне делают инъекцию.

– Хотите сказать, что галлюцинации вызывают у вас искусственно?

Евгений улыбнулся – беспомощно, растерянно.

– Хотел бы я, чтобы это было не так, – молодой человек снова с усилием потер пальцами виски. На его лбу выступили капли пота, пальцы подрагивали. – Когда за мной п-приходят, чтобы отвезти в лабораторию, меня начинает бить дрожь. Раньше я пытался сопротивляться… и тогда меня просто б-били.

Черты лица Веры стали резкими, на лбу прорезались едва заметные морщинки.

– Но так не может быть, – четко и спокойно сказала она. – Информация об истязании больных обязательно бы просочилась. Подобные вещи не остаются безнаказанными.

Осадчий кивнул и с горечью произнес:

– Она г-говорила то же самое.

– Кто?

– Девушка, которая была до вас.

Вера замерла.

– Вы говорите о девушке-враче?

Он кивнул:

– Да. Ее звали Вероника. Вероника Холодова. Мы пару раз с ней б-беседовали. Но недолго. Она сказала… – Евгений вновь мучительно поморщился. – Она сказала, что хочет п-помочь. А потом… потом просто исчезла. Я спрашивал у Ивана Федоровича, и доктор сказал, что она уволилась. – Евгений посмотрел Вере в глаза и тихо спросил: – Она правда уволилась?

– А у вас есть основания сомневаться в этом?

Он отрицательно качнул головой:

– Нет. К-конечно, нет. Но когда мы с ней встречались в последний раз, мне почему-то показалось, что ей грозит беда.

– Какая беда? – насторожилась Вера. – Откуда?

Но ответить Осадчий не успел. Дверь за спиной Веры открылась, и суровый голос резко проговорил:

– Что вы здесь делаете?

Вера обернулась и сухо ответила:

– Я беседую с пациентом.

Очки Шевердука яростно сверкнули.

– У вас нет допуска, – отчеканил он. – Вы не имеете права тут находиться.

– Я врач.

– Выйдите из палаты! Быстро!

Вера поднялась со стула. Евгений коснулся ее руки и тихо спросил:

– Мы еще увидимся?

– Быстро! – повторил Шевердук.

Вера вышла из палаты. Шевердук вышел за ней следом и протянул руку:

– Дайте ключ!

Вера вложила ключ в протянутую ладонь. Иван Федорович закрыл дверь на замок и повернулся к Вере. Он хотел сказать что-то гневное, но Вера опередила его:

– Почему этого пациента держат в одиночной палате? – спросила она.

– Потому что он опасен, – последовал ответ.

Однако Вера не считала вопрос закрытым.

– Вы же сами говорили, что у него стойкая рецессия, – напомнила она. – «Никакой агрессии. Устойчивый эмоциональный фон». Вот ваши собственные слова!

Шевердук набычил голову и прорычал:

– Я не заведую клиникой! Все, что я могу, это дать врачебные рекомендации!

– Кто распорядился, чтобы его держали в одиночной палате? Черневицкий?