— Нет, ма. Не совсем. Мы решили усыновить ребенка.

— Вот как! — Одри помолчала. — Понятно.

Из кухни вернулась Таня:

— Эй, ребята…

Одри ее проигнорировала.

— Американского или иностранного? — спросила она Карлу.

— Что? — вздрогнула Карла. — Ах да, американского, наверное. Это агентство имеет дело только с американскими детьми.

— Жаль. Почему бы не взять ребенка из Африки? Они там самые нуждающиеся.

— Ребята! — повысила голос Таня.

— Чеготебе? — соблаговолила ответить Одри.

— По-моему, с Ленни что-то случилось. Дверь в туалет заперта, и он не отвечает.

Впрочем, ничего из ряда вон выходящего с Ленни не произошло. И уж тем более он не умер и даже не находился при смерти, как бестактно предположил Майк, вышибая дверь в туалет. Просто, сидя на унитазе, он впал в наркотический ступор. Когда дверь наконец подалась под ударами ногой, усвоенными Майком на занятиях по карате, и Майк отхлестал его по физиономии, — возможно, с несколько большим усердием, чем было строго необходимо, — Ленни сумел подняться на ноги и без посторонней помощи доковылять до кухни. Там его бурно стошнило в раковину, после чего он утерся мокрым кухонным полотенцем и объявил себя в норме. Все вернулись за стол.

— Дурачок. — Одри взъерошила сыну волосы. — Напугал нас, мы чуть в штаны не наложили.

— Мы подумали, что ты отправился вслед за Элвисом, — хихикнула Таня.

Роза в отчаянии сжала пальцами виски:

— Может, мы перестанем вести себя так, будто это была всего лишь забавная шалость?

— Чего ты от меня хочешь? — поморщилась Одри. — Чтобы я его отшлепала?

Майк, разозленный тем, что его объявление об усыновлении было смазано обмороком Ленни, злобно хохотнул:

— Неплохо бы для начала.

— Он только что терял сознание, — сказала Роза. — Тебя это не беспокоит, мама?

Одри встала:

— Принести тебе чаю, Ленни?

— Да, принеси.

— Лучше с ромашкой, — посоветовала Таня. — Или с мятой.

— Ты принимал сегодня героин, Ленни? — спросила Роза.

— Ну… только курил, — промямлил ее брат. — Но не кололся.

Роза обратилась к Карле:

— Неужели никто, кроме меня, не видит здесь проблемы?

Карла разглядывала застывшие остатки китайской еды на столе. Участвовать в споре ее не тянуло, но она уступила нажиму сестры:

— Ситуация выглядит несколько тревожной, Ленни.

— Он уже сто лет не колется, — сказала Таня.

— Не лечь ли тебе опять в реабилитационную клинику, — предложила Карла.

— Про клинику забудьте, — поспешила вставить Одри. — Медицинская страховка не оплатит еще одну. Положить сахара, Ленни?

— Ага… и побольше.

— Ладно, — Майк хлопнул себя по ляжкам, — нам пора.

— Еще рано… — шепнула мужу Карла, стыдясь его бесчувственности.

— Нет, — едва ли не гневно возразил Майк, — мы должны идти.

Его левая нога вибрировала, как отбойный молоток. Поездка домой будет унылой, подумала Карла.

— Пойду принесу нашу верхнюю одежду. — Майк, широко шагая, устремился в прихожую.

— Что с ним? — спросила Одри, когда он вышел из гостиной.

— Ничего, — быстро ответила Карла. — Просто ему завтра рано вставать.

Вернувшись, Майк, как истинный джентльмен, помог Карле надеть жакет.

— Всем до свидания, — натянуто попрощался он. — Спасибо, ма, за чудесный вечер.

— Да уж, — мрачно ответила Одри, — повеселились до упаду.

Во второй вторник июля Кэрол проводила экскурсию из цикла «Еврейский образ жизни», вызвавшего у студенток Учебного центра огромный интерес. Начала она с посещения миквы. Роза опоздала на экскурсию, а когда добралась до здания на Западной 78-й улице, группа уже зашла внутрь. Нажав на кнопку видеодомофона, Роза назвалась в ответ на требование подозрительного и будто заспанного голоса, после чего ее впустили и направили в подвал. Там, в небольшом помещении без окон, толпились пятнадцать женщин из Учебного центра во главе с Кэрол. Комната была обставлена в угнетающе дамском стиле и напоминала приемную гинеколога: персиковые диваны, подушки с цветочками, репродукции импрессионистов. На стене Роза заметила рукописное объявление: «Группа женщин молится о страждущих и воинах Израиля, читая Псалмы Давида. Присоединяйтесь. Мы встречаемся каждый четверг во второй половине дня». Рядом висел большой типографский плакат: «ГОРДИСЬ, ТЫ — ДОЧЬ ИЗРАИЛЯ».