Рита сказала медленно, пристально глядя на Гамида:

— Как странно, что вы не встречались с ним никогда.

— К моему величайшему сожалению, — ответил Гамид холодно.

Через несколько дней Сфорцо явился с визитом, но застал только одну Риту. Они весело и оживленно поговорили о Барри и Тиме, о различных вещах, интересующих Риту. Рита первая упомянула имя Каро.

— Она очень красивая, — серьезно сказал Сфорцо.

Рита была поражена его тоном. Хотя она и старалась смеяться над своими, ни на чем не основанными, опасениями, но не хотела, чтобы Сфорцо страдал. Ведь он не мог влюбиться в Каро! Это показалось ей полнейшим абсурдом. И все-таки в его голосе было что-то такое, что она внимательно посмотрела на него.

Сфорцо нагнулся вперед, доставая портсигар; другая его рука покоилась на ручке кресла. Кольцо с драгоценным камнем блестело на его пальце. Рита внезапно вспомнила о девизе маркизов Сфорцо — череп, украшенный венком из роз. Когда-то Барри сказал о нем, что это — воплощение странного характера Сфорцо.

«Все в роду Сфорцо были незаурядными, утонченными людьми, помешанными на всем красивом, — говорил Барри. — Они были способны пожертвовать жизнью за мечту, погибнуть из-за химеры».

Глядя на Сфорцо, Рита думала о том, не был ли и он таким, скрывая под маской кажущегося безразличия и тонкой иронии свою настоящую душу.

Она заговорила о Каро самым естественным образом, о Тиме, о сэре Джорже, намекнула на причины, заставившие Каро и ее предпринять это длительное путешествие.

— Я понимаю, — сказал Сфорцо спокойно.

И добавил:

— Я знал, что миссис Клэвленд несчастна, это видно по ее глазам.

Рита не могла удержаться от замечания:

— Джиованни, вы, кажется, слишком внимательно изучали Каро.

Сфорцо зажег папиросу. Он посмотрел на нее. В руке он держал спичку, освещавшую неправильные черты его лица и темную глубину его глаз.

— Я не мечтал бы о лучшей участи, — сказал он серьезным и спокойным тоном.

В это время вошла Каро в сопровождении Гамида. Мужчины поклонились друг другу, но вскоре после этого Сфорцо ушел.

Когда Гамид тоже оставил их, Рита сказала:

— Как они ненавидят друг друга.

— Глупости, — ответила Каро и добавила, подумав: — Сфорцо не такой человек.

Рита села к роялю и запела.

Под звуки музыки она думала: «Как было бы хорошо, если бы Каро была свободна и вышла замуж за Сфорцо. Она не могла бы мечтать о лучшем муже. Он необыкновенно умен, так много видел на своем веку и смог бы создать ей такую интересную жизнь, но... — аккорды все громче и громче полились из-под ее пальцев, — я не хотела бы, чтобы они встретились с Гамидом эль-Алимом на своем жизненном пути».

На следующий день приехал Тим, у которого начались каникулы, и Рита была слишком занята, чтобы думать о Каро и Гамиде.

Сфорцо приходил к ним часто, и его «сдержанная враждебность к Гамиду», как выразилась Рита, забавляла ее. Гамид был хитрый и остроумный, Сфорцо же отличался утонченным умом и проницательностью. Гамид отзывался с насмешкой об итальянцах, а Сфорцо никогда не говорил о Гамиде.

— Сфорцо проявляет слишком большой интерес к Каро, — заметил мудро Тим, завязывая галстук перед зеркалом в комнате матери. В этот день он старался одеться особенно тщательно, так как Сфорцо и Гамид обедали с ними. Он надел платиновые часы, подарок отца, и с гордостью, присущей юности, осмотрел себя с ног до головы в зеркале. — Думаю, и ты тоже это заметила? — продолжал он. — Есть вещи, которые трудно не заметить.

Рита уверила его, что она совершенно не думала этого, и, улыбнувшись, посмотрела ему в лицо. Он был очень высокого роста, широкоплечий и стройный, с серьезным лицом, красивыми большими глазами и смеющимся, почти детским ртом.

Она обняла его голову и притянула ее к себе.

— Поцелуй меня, — сказала она нежно.

Он обнял и поцеловал ее быстро, по-мальчишески.

— У меня хорошо завязан галстук? — озабоченно спросил он.

— Замечательно, — уверила она его, ласково улыбаясь.

Тим все еще не выпускал ее из своих объятий.

— Ты знаешь, мамочка, ты так чудно сегодня выглядишь!

— И ты также, — ответила она.

Они оба рассмеялись, он снова поцеловал ее, потом вернулся к зеркалу.

— А теперь мне надо заказать вино, как ты меня просила, — с важностью заявил молодой человек.

Тим достал шелковый носовой платок и, засунув его в манжету, последний раз полюбовался собой в зеркале. Затем он ушел.

Через минуту Рита услыхала, как он здоровался с Сфорцо, любезно и предупредительно. И его звонкий голос донесся до ее слуха:

— А, маркиз, добрый вечер. Садитесь, пожалуйста, вот сюда. Вам угодно папиросу или сигару? Простите меня на минуту, я только скажу маме, что вы пришли.

Сообщив ей об этом, он вернулся в гостиную, болтая с маркизом по-английски. Тим очень любил и уважал его, отчасти оценив его остроумие, отчасти оттого, что Сфорцо обращался с ним, как со взрослым, разговаривая с юношей о политике, спорте, о странах, по которым он путешествовал. Но Гамида эль-Алима Тим ненавидел.

«В нем слишком много хорошего, — говорил он с мальчишеской откровенностью и явным раздражением. — Он слишком красив, слишком хорошо одет, слишком весел и слишком самоуверен. Я его терпеть не могу».