Гости повеселились на славу, запутавшись в сортах водки, изысканных вин и закусок. Разбитые хрустальные бокалы, крики «Горько! Горько!», радостные лица. Группа заиграла что-то эстрадное. Но мы с Морозовым вызвонили М. Кудрявцева, и они заиграли! — «А мне и так конец», «Сон», «Кретина», сыграли, конечно, «Зал ожидания» и ещё всякие импровизации. Под конец какая-то женщина упала и сломала микрофонную стойку вместе с микрофоном. Потом был август и дача в Васкелово. 11 ноября я ушёл в СА. Форт Красная Горка, Кронштадт, через месяц Новый Петергоф, СКФ, дом, сборы по плаванию — вот и вся служба. Год пролетел быстро.

В 1977-78 гг. было много интересных событий. Знаменитый сейшн в больнице на ул. Костюшко, состоявшийся в июне 1977 г. Пожалуй, до сих пор это наиболее вспоминаемая игра тех лет. Трио Морозов-Кудрявцев-Петров ошеломило публику в зале, собравшуюся послушать красивые песенки. Я записывал всё это на диктофон «Sanyo», сидя в 10 ряду. Г. Зайцев писал концерт на магнитофон «Астра 2», но так же плохо.

Хотя запись вышла и неважная, но общий напор и жёсткое звучание во многом предвосхитило последующую эпоху хард-рока на Руси. Всё в бешеном темпе, раза в три быстрее, чем следовало. Юра блеснул виртуозной техникой, сам признался потом, что так никогда прежде не играл, может, какие-то вибрации больницы № 26 подействовали, может, просто озарение, как говорят — в масть попали! Даже А. Ляпин, присутствовавший в зале, подошёл к Юре, пожал ему руку, долго рассматривал его совсем недорогую гитару, а потом сказал: «Юра, прости, может, я что-то не понял, но мне кажется, это здорово!» А через некоторое время он купил этот ГДР-овский инструмент.

Февральской ночью 1978 года трое вышли из электрички на станции Суйда. Сгибаясь под тяжестью рюкзаков и зачехлённых гитар, волоча по глубокому снегу санки с колонками, они направились через спящее село на окраину к дому с завешанными наглухо окнами, из которого раздавались приглушённые, чуть слышные звуки ударных. Через сени входим в дом, где нас встречают два человека: Моисей (художник Сергей Моисеенко), чем-то похожий на Джими Хендрикса, только белокожий, и его друг Лёша Кузнецов, тихий молчаливый парень, похожий на Иванушку из сказки. Потрескивают дрова в печке, приятно пахнет дымком, кругом большая комната заставлена всякой всячиной. На старинном комоде также старинные пузырьки из-под духов и лекарств, диковинные бутылки. В углу — ударная установка, оставляющая надежду, что на ней возможно играть, старое расстроенное пианино с разбитыми клавишами, гитары, недописанные картины, краски, провода. Распаковываемся, даём аппаратуре и инструментам отогреться, и полночи пьём рябиновое вино, черпая его из 50-литровых бидонов. Вино вкусное, но к утру кишки мои, и не только мои, «не строят»…

Записываем с Морозовым и Кудрявцевым «Балладу о звёздном свете», делаем несколько дублей. Кудрявцев ворчит: «Всё. Нормально сыграли!» Но Юра заставляет нас сыграть ещё и ещё раз! Пока не получилось более-менее сносно. Мишка сидит в голубом нижнем белье, потом мы просим его так сняться с бас-гитарой, арендованной мной для записи у некого Ладонкина («Орфей» с рояльными струнами), он выходит в валенках и кальсонах на снег, ёжится. Под крики «Русские йоги, кто они?!» кидаемся снегом.

Кудрявцев кричит: «Ну, вас к…!» — и убегает в дом. Так ничего и не сняли.

Несколько дней приезжают разные музыканты. Ударники — Игорь Кучеров, Женя Павлов, Юра Николаев, саксофонист — Женя Богомолов. Делаем всякие импровизации, в которых участвует даже сам С. Моисеенко (скрипка, по его утверждению — «Страдивари»), Я играю на флейте и губной гармошке. Морозов разыгрался. Да, обстановка в обители художников способствовала раскованной и свободной игре, состоялось коллективное музыкальное творчество отвязанных музыкантов.

Юра был очень требователен к качеству исполняемого, но с инструментальной музыкой вышло проще — практически на раз всё сыграли, настроение стало приподнятое. Сейчас мало кто верит, что эти записи сделаны тремя микрофонами: двумя нашими «Электрет» и одним стерео — «Neumann U-87». Писалось всё на магнитофон «Юпитер 201-стерео» через самодельный ламповый микшер. Баланс инструментов и колонок был таким, что на студии осталось лишь соединить всё записанное в сборники, кое-где добавить «ревера», подравнять по уровню, где-то дописана гитара. Всё просто и гениально — в этом весь Морозов!

4 июля 1978 г., судя по официальным советским источникам, в СССР должен был состояться концерт Карлоса Сантаны в Ленинграде на Дворцовой площади (см. фильм «Запрещённый концерт») Мы с Юрой сидели в аппаратной студии в Капелле им. М. И. Глинки, и Юра, как всегда в летнее время, занимаясь «профилактикой аппаратуры», работал и над очередным диском. Я ему помогал с фортепиано, флейтой и гармошкой. Дописывали что-то, флейту накладывали на нужные места в песнях. На Дворцовой медленно собирался народ, питая иллюзии по поводу концерта. Набралась приличная толпа, и мы к 17–00 пошли посмотреть на происходящее. Походив минут 15 среди длинноволосых молодых людей, Юра сказал: «Всё, пойдём, Серёга, отсюда! Добром это не кончится!» Эту фразу я запомнил на всю жизнь, так как добром это действительно не кончилось. Концерт не состоялся по известным причинам… Милиция помяла народ.

В это лето записано много интересных композиций, диск «Женщина 22». Мне удалось вживую записать свой первый импровизированный альбом «Метаморфозы». На записях с Юрой всегда было полнейшее взаимопонимание, всё с полуслова, руки как будто сами по клавишам двигались, а флейта сама звучала. На одной из записей присутствует сама «женщина 22».

…Я догадывался об отношениях Юры с моей женой, но, будучи сам довольно «демократичных» взглядов на отношения мужчин и женщин, не придавал этому особого значения, да и сама Ирина Васильевна воспринимала всё достаточно игриво. Но впоследствии их отношения переросли в нечто большее, а я всё надеялся и верил в святость родственных и дружеских отношений, но чуда не произошло.

В 1985 году появился на свет сын Дмитрий. Ира сначала делала вид, что всё хорошо и у нас счастье. Парня, естественно, зарегистрировали на мою фамилию, и почти счастливое лето 1986 года мы провели с малышом на даче в Васкелово. Приехали наши счастливые родители, радость была всеобщей… Можно было развестись сразу, поняв и осознав потом физиономическое сходство Дмитрия с Ю.М. Я предложил жене оставить всё, как есть. Но она настояла на своём — сын Юрин, сама призналась. Спасибо за честность! Удар в спину… больно… Лето 1987 года, вино и бессонница, длиной в три месяца, жить дальше желания не было! Говорить из них со мной на эту тему никто не хотел. Морозов смеялся в телефонную трубку: «Ты что — не понимаешь, баба меня любит!»… «Да… — отвечаю, — только смеётся тот, кто смеётся последним!»