— Че?.. — раздался сонный голос Волика. Влад, не найдя, что сказать, кинул трубку на рычаг и отскочил от аппарата, словно тот обернулся ядовитой змеей. Сердце трепыхалось птенцом в скорлупе, норовя вылупиться из грудной клетки. Отец, слава богу, не проснулся. Дрожа от страха, Влад вернулся в комнату, залез под одеяло и сразу уснул от пережитых волнений.

Волик отложил трубку и сладко зевнул. Мать завозилась в спальне, проворчав:

— Спать иди!

— Щас, — лениво ответил Волик и, подтягивая спадающие семейные трусы, прошлепал на кухню. Здесь при свете тусклой лампочки сидел мамин ухажер, дядя Савелий, и в гордом одиночестве распивал бутылку дешевого венгерского вина. Он вертел в руках стакан и разглядывал его на свет, с любопытством наблюдая за рубиновой жидкостью. Дядя Савелий вообще был странным: мог захохотать без всякого повода или часами наблюдать за каким-нибудь природным явлением, совершенно нелепым по мнению Волика. Сразу видно: русский.

— Папка звонил? — грустно вздохнул дядя Савелий. Родители Волика год назад развелись, но отец докучал им с матерью. Савелию это не нравилось.

— Не-е… — Волик плюхнулся на стул напротив Савелия. — Влад Рост.

— Кто такой?

— Приятель один.

— Чего ж это вам, отец, друзья посреди ночи звонят?

— Хотят и звонят… — буркнул Волик. — Он немного того… писатель, в общем. Как и вы.

— Уважаю! — кивнул Савелий и, причмокнув, выдул целый стакан. — Будешь? — Подвинул стакан Волику.

— Не… — неуверенно сказал мальчик. — Мне мама не разрешает.

— Да ладно тебе! Небось, на школьных вечеринках тайком выпиваете!

Волик понюхал стакан и поморщился.

— Не буду, — упрямо повторил он. — Это у вас в России принято детей спаивать.

— Ну, как хочешь. Надумаешь, так плесну чуток. — Савелий встал, достал из буфета две кружки, наполнил их и, отпивая то из одной, то из другой, выдул почти всё. Замер с кружками в руках. В проеме нарисовалась мать Волика, Брыля, кутающаяся в теплый махровый халат. В полутьме Брыля была прекрасна той мягкой белой красотой, которой отличаются некоторые славянские женщины тридцати-тридцати пяти лет.

— Волик, иди спать, — велела она.

— Мам, я…

— Немедленно.

Бурча что-то невнятное, Волик ушел из кухни. Брыля заняла его место, некоторое время они с Савелием молчали. Брыля потирала лоб, словно у нее неожиданно заболела голова.

— Плесни и мне… — попросила, указав на стакан. Савелий нацедил ей остатки вина, Брыля отпила немного, поставила стакан на место и спросила, зажмурив глаза, как перед прыжком с высокого обрыва:

— И всё-таки, Савелий… ты зачем приехал?

Он долго не отвечал, вертел в узких пальцах кружку, затем поставил ее на край стола. Кружка качнулась, будто хотела упасть, но всё-таки удержалась.

— Правда, здорово так просто сидеть рядом, Брылечка? — спросил Савелий. — Чувствовать друг друга, даже зная, что не можешь коснуться соседа, но не потому, что физически не можешь, а потому, что какая-то часть души парализована, омертвела от тех слов и поступков, которые стоят между нами.

— Не трави душу… — взмолилась она и отпила вино. Савелий отвернулся к черному окну, за которым мерцали звезды.

— Я, Брылечка, чувствую сейчас единение со всеми теми людьми, которые, как и мы, сидят в своих прокуренных кухнях и не могут сказать друг другу всего того, чего хотят. Когда-то, гораздо раньше, когда эти люди были влюблены, по-настоящему, понимаешь?.. эти слова не прозвучали бы столь банально, пафосно, но сейчас, после всей той лжи…

— Ой, Сав'a, сколько пафоса! Ты это, осади. — Брыля улыбнулась.

Он тоже улыбнулся:

— Надо же. Помнишь, мою детскую кличку.

Она рассмеялась:

— «Винни-Пух и все-все-все» до сих пор твоя любимая книжка? Я пробовала читать в русском переводе, русский язык такой смешной…

— Не знаю, может, и не любимая, — честно ответил он. — Еще, помнится, меня увлекала пиратская романтика. Сабатини, Стивенсон… С тех пор новых любимых книг у меня так и не появилось. Пускай…

— Что «пускай»? — поинтересовалась она.

— Почему ты развелась? — рубанул он.

— Не слишком ли интимный вопрос, Сава?

— Я — мудрая С-А-В-А! Я должна всё знать. — Он подмигнул ей.

Она пожала плечами:

— Не знаю. Не сложилось как-то: мелочи, быт, всё такое…

— Понимаю. — Он кивнул. — Мелочи убивают. Убивают день за днем, медленно и мучительно.

— Как твоя карьера великого русского писателя?

— Виликава руски пейсателя, — по буквам произнес он, передразнивая, и развел руками: — Не очень как. Был я на Родине: всё там чужое, незнакомое. Русское во мне сейчас только имя, наверное.

Они помолчали и выпили еще. Савелий признался:

— Ты знаешь, Брыля, а я душу продал.