Постучав в ворота, он услышал из-за утыканных пиками стен слабую музыку. Один из иббенессцев впустил его. Тирион отдал ему коня и спросил:

— Кто там у нее? — Оконные ромбы зала светились желтым, и мужской голос пел.

— Какой-то толстопузый певец.

Пока Тирион шел от конюшни к дому, звуки стали громче. Он никогда особенно не любил певцов, а этот, хоть и невидимый, нравился ему еще меньше всех остальных. Когда Тирион толкнул дверь, мужчина умолк.

— Милорд десница, — пробормотал он, преклонив колени, лысеющий и пузатый. — Какая честь.

— Милорд, — улыбнулась Шая. Тирион любил ее быструю искреннюю улыбку, так шедшую к ее красивому личику. Шая облачилась в свои пурпурные шелка и подпоясалась кушаком из серебряной парчи. Эти цвета тоже шли к ее темным волосам и гладкой молочной коже.

— Здравствуй, милая, — а это кто такой?

— Меня зовут Саймон Серебряный Язык, милорд, — отозвался певец. — Я и музыкант, и певец, и сказитель…

— И набитый дурак к тому же. Как ты назвал меня, когда я вошел?

— Я только… — Серебро Саймонова языка, видимо, обратилось в свинец. — Я сказал «милорд десница, какая честь…».

— Умный притворился бы, что меня не узнал. Я, конечно, понял бы, что это притворство, но вид сделать стоило. А теперь что прикажешь с тобой делать? Ты знаешь мою милую Шаю, знаешь, где она живет, и знаешь, что я навещаю ее по ночам.

— Клянусь, я никому не скажу…

— В этом я с тобой согласен. Доброй тебе ночи. — И Тирион повел Шаю вверх по лестнице.

— Боюсь, мой певец никогда уже не будет петь, — поддразнила она. — Со страху лишился голоса.

— Наоборот — страх поможет ему брать высокие ноты.

Она закрыла за ними дверь спальни.

— Ты ведь ничего ему не сделаешь, правда? — Шая зажгла ароматическую свечу и стала на колени, чтобы снять с него сапоги. — Его песни помогают мне коротать ночи, когда тебя нет.

— Хотел бы я бывать здесь каждую ночь. — Шая растерла ему ноги. — Хорошо он хоть поет-то?

— Не хуже других, но и не лучше.

Тирион распахнул ее платье и зарылся лицом в ее грудь. От нее всегда пахло чистотой, даже в этом городе, похожем на грязный хлев.

— Оставь его при себе, если хочешь, только не отпускай никуда. Я не хочу, чтобы он шлялся по городу и сеял сплетни в харчевнях.

— Не отпущу, — пообещала она.

Тирион закрыл ей рот поцелуем. Довольно с него было разговоров — он нуждался в том сладостно-простом блаженстве, которое находил меж ее ног. Здесь ему по крайней мере были рады.

Позже он высвободил руку из-под ее головы, натянул рубашку и вышел в сад. Месяц серебрил листья плодовых деревьев и гладь выложенного камнем пруда. Тирион сел у воды. Где-то справа заливался сверчок — уютные домашние звуки. Какой тут покой — вот только надолго ли?

Неприятный запах заставил его повернуть голову. Шая стояла на пороге в серебристом халате, который он ей подарил. «Была моя любовь, как снег, прекрасна, и волосы ее — как свет луны». Рядом маячил нищенствующий брат, дородный, в грязных лохмотьях, с покрытыми грязью босыми ногами. На шее, где септоны носят кристалл, у него на кожаном шнурке висела чашка для подаяния, и запах от него шел такой, что впору крыс морить.

— К тебе лорд Варис, — объявила Шая.

Нищенствующий брат изумленно заморгал, а Тирион засмеялся.

— Ну конечно. Как это ты догадалась? Я вот его не узнал.

— Да ведь это он, — пожала плечами Шая, — только одет по-другому.

— И одет по-другому, и пахнет по-другому, и походка у него другая. Многие бы обманулись.

— Только не шлюхи. Шлюха учится видеть не одежду мужчины, а его суть — иначе ее находят мертвой в переулке.

Вариса явно что-то мучило — но не фальшивые язвы на ногах. Тирион хмыкнул.

— Шая, ты не принесешь нам вина? — Выпить не помешает. Если уж евнух явился сюда среди ночи, хорошего не жди.

— Я просто боюсь говорить вам, зачем пришел, милорд, — сказал Варис, когда Шая ушла. — У меня дурные вести.

— Тебе бы черные перья, Варис, — ты, как ворон, только дурные вести и носишь. — Тирион неуклюже поднялся на ноги, боясь спрашивать. — Это Джейме? — Если они с ним что-то сделали, их ничто не спасет.

— Нет, милорд. Не то. Сир Кортни Пенроз мертв, и Штормовой Предел открыл ворота Станнису Баратеону.

Испуг изгнал все прочие мысли из головы Тириона. Когда Шая вернулась с вином, он выпил только глоток и швырнул чашу о стену дома. Шая заслонилась рукой от осколков. Вино протянуло по камню длинные пальцы, черные в лунном свете.