— Мамочка, а теперь мне можно их убить? Короче, практически одномоментно проснулись все, кроме хозяина дома. В данном случае хозяина торговой палатки, благородного мужа, честного отца и добропорядочного изготовителя чувяк, принарядившегося в женское платье. Из-за которого, собственно, и разгорелся весь сыр-бор. Но поскольку бедолага Ахмед блаженно посапывал и, более того, показывал полную недобудимость, то его грозная супруга недолго думая взяла за шиворот обоих соучастников вчерашней попойки. А крошка Амударья, с детским мечом наперевес, сурово встала на охране входа (выхода), изображая самого неподкупного стража. Думаю, даже рослые нубийцы и эфиопы из охраны эмира и в подмётки не годятся маленькой дочери башмачника.

— Мне очень-очень-очень интересно, что же у вас вчера там было, что мой драгоценный муж и господин пришёл ко мне в таком виде? Пожалуйста, не заставляйте скромную женщину повторить дважды, а потом подавать ребёнку дурной пример членовредительства…

Вариантов не было, как и путей отступления или, что ещё хуже, попыток вооружённого мятежа с целью закидать богатыршу подушками и удрать от греха подальше. Лучше в Индию или сразу в Непал, а то и на левый берег Дона, Лев где-то читал, что «с Дона выдачи нет!».

Ходжа тоже умел проигрывать, потому мысленно попросил о заступничестве святого Хызра и тихо произнёс:

— О благороднейшая и единственная жена нашего утомлённого друга, позволь поведать тебе длинную, но правдивую историю вчерашнего похода трёх мужчин, полную поучительнейших моментов и…

— Короче, где он напился?

— С нами. — Оболенский решительно встал рядом. — Прости, братан, умрём вместе…

— А почему вы в своей одежде, а мой в женской? Кто его переодел?

— Не мы.

— Я догадалась. — Толстая шея Ириды начала наливаться красным. — Но кто посмел такое сделать? Кто посмел снять с моего возлюбленного супруга его дивные полосатые штаны и надел эти пошлые розовые шальвары?!!

— Мамочка, а можно я их немножко убью, а потом они тебе всё расскажут?

— Нет, девочка моя, возьми камчу, иди на улицу, поиграй с мальчиками. — Аль-Дюбина поцеловала малышку и выпустила эту маленькую воительницу из палатки. — Продолжим, почтеннейшие…

— Э-э, мы думаем, его… изнасиловали!

— Вай мэ…

— Да, да. — Вдохновлённый собственным бредом, бывший помощник прокурора кинулся развивать идею. — Всё дело в том, что фараон Шехмет, полевой командир местного ОМОНа, пригнал в Бухару свою родню. Помните такую Далилу и её доченьку Зейнаб? Вот это она и…

— Зейнабка?! — взревела раненой тигрицей жена башмачника.

— Вообще-то фактов у нас нет, — осторожно ввинтился Насреддин, отодвигая друга. — Как говорится, Аллах знает лучше, но… С другой стороны, больше уж точно некому.

— Амударья, доченька моя, иди сюда, мы с тобой пойдём кое-кого убить!

Счастливая девочка попросила две минутки, чтобы довершить недетские разборки с уличными пацанами. Пока её мама лихорадочно искала старую кольчугу и большую дедушкину саблю, соучастники быстро уточняли детали…

— Мы не переборщили?

— Мы спасли друга, Лёва-джан!

— А если она её убьёт?

— То что? Тебе будет плохо? Да половина мусульманского мира только возрадуется!

— Но Ириду посадят.

— Это если поймают и докажут. Надо напомнить ей, чтобы не оставляла свидетелей…

— Ходжа, я так не могу…

— Присмотрите за домом, уважаемые. — Полностью снарядив себя, Ирида ещё раз проверила заточку старой дамасской сабли. — Мы скоро вернёмся, заставим съесть паранджу одну похитительницу чужих мужей — и сразу домой.

— И это правильно, клянусь Аллахом! — громко возвестил Ахмед, переворачиваясь на другой бок.

Все замерли. Похоже, башмачник тоже не сразу сообразил, что выдал себя, и ещё минуты три старательно сопел в две дырки на три мелодии.

— Папа не спит! — радостно взвизгнуло дитя. — Папа, вставай! Пойдём с нами, мама тоже хочет кого-то убить!

— Теперь мы тут точно лишние, — тихо шепнул Насреддин, и друзья умудрились исчезнуть в тот самый момент, когда пылающая Ирида подняла мужа под мышки, одёрнула на нём женское платье и начала задавать вопросы в лоб. Два ослика, не сговариваясь, подставили крепкие спины и унесли их от места семейной трагедии (драмы, комедии, фарса) резвой рысью в самое сердце пробуждающегося базара.