Вот тут, кстати, не стоило расслабляться. Да, глава городской стражи не одобрял женитьбу своего единственного племянника, с готовностью закрывая глаза на унижения его супруги и тёщи. Но это отнюдь не значило, что он стал хоть на грош лояльнее к ворам и возмутителям спокойствия. Попадись к нему в руки Лев и Ходжа уже по второму разу, без специального приказа эмира, он бы, не раздумывая, повесил обоих своей властью!

— Но скажи же наконец и моему исстрадавшемуся сердцу, о вечная боль моей души и язва желудка, каким чудесным образом тебе удалось спастись? Ведь все видели, как на твою голову обрушился целый дом!

— Бабудай-Ага вытащил. Не по своей воле, конечно, но появился вовремя.

— Не по своей? О Всевышний, неужели это опять происки Хайям-Кара?!

— Угу… На этот раз старый хрыч пожелал видеть меня лично. Наговорил кучу всякой ерунды, обзывался, вёл себя самым невежливым образом…

— Да, да, он такой. Чтоб шайтан каждое утро подставлял ему свою порочную задницу для глубокого поцелуя!

— Предложу, как встречу, — зевнув, пообещал задрёмывающий россиянин. — Ну, короче, потом мы там цапнулись на разночтениях дедушкиных рубай и я… дал ему разок с левой в кость!

— Ты знаешь, как красиво закончить дипломатическую беседу на любом уровне! — похвалил домулло, снял халат, укрыл засыпающего друга и взглядом попросил осликов цокать потише.

Утомлённый за день, Оболенский вырубился почти мгновенно, даже звёзды притушили свой свет, а луна ушла за вершину минарета. В ту короткую ночь никто не встретился им на дороге, ночные сторожа стучали своими колотушками где-то далеко, дозоры городской стражи сами спали, укрывшись щитами и не имея ни малейшего желания шастать по неосвещённым улицам. Страшные пустынные гули, одинокие иблисы, кровожадные городские дэвы в ту ночь ходили другими кварталами, а может, тоже честно дрыхли под землёй, ни к кому не приставая. Просто ночь, просто тишина, просто сон, как же нам иногда не хватает просто этого…

В дешёвый караван-сарай они пришли уже за полночь. Насреддин сгрузил друга на ковёр в отведённый им уголок, поставил ослов в стойло и честно завалился спать. Вот только ненадолго, ибо…

— Ходжа-а… Ходжа-а… Не спать на посту, Родину проспишь, — с громким шёпотом Оболенский беззастенчиво растолкал сладко сопящего друга и силой развернул к себе лицом. — У меня есть план!

— А я больше не курю.

— Вот не можешь ты не нарываться, да? Мазохизм прёт и суицидные наклонности на пике? Короче, кажется, я знаю, как нам остановить Хайям-Кара!

— Разбудишь, как меня, посреди ночи и доконаешь безумными речами? — буркнул домулло.

— Ты меня не слушаешь…

— А ты не даёшь мне спать!

— Да пошёл ты… знаешь куда?! — рявкнул было Оболенский, но опомнился и, зажав себе рот, от души пнул соучастника коленом в пузо, хотя оно у Ходжи было непробиваемое.

Герой народных анекдотов демонстративно развернулся спиной и захрапел.

— Ладно, гад, тогда я тебе ещё колыбельную спою, — мстительно поклялся бывший помощник прокурора. — Спи, моя радость, усни-и! В доме погасли огни, мышки турум-пум-пум-пум, рыбки ти-рям-пам-пам-пам…

— Замолчи, о шепчущий столь неподобающим голосом, что и сам шайтан устыдился бы подобного ослиного пения! — сорвался Насреддин, столь же быстро оборачиваясь и отвешивая коленом ответный пинок приятелю.

Кстати, в отличие от Льва, уж он-то попал, куда целился. Багдадский вор заткнулся, выпучив глаза и лихорадочно хватая ртом воздух.

Убедившись, что они никого не разбудили, оба приятеля выползли из-под навеса и взяли друг друга за грудки.

— Ты что-то говорил о плане против Хайям-Кара, почтеннейший? Поделись!

— Было такое… Сейчас дам тебе сдачи и поделюсь.

Мгновенно появившийся рядом с ними шайтан захлопал в ладоши и только-только открыл рот, чтобы вякнуть что-нибудь поощряющее, как Лев и Ходжа дружно плюнули в его сторону. Обиженный нечистый подпрыгнул, показал им язык и свалил, не дожидаясь худшего…

— Ладно, проехали. — Оболенский первым протянул руку для примирения. — В общем, идея-то проста до примитива, раз этот сволочной джинн…

— Уважаемый Бабудай-Ага, — вежливо поправил Насреддин.

— …прислал меня сюда по приказу почтеннейшего шейха Хайям-Кара…

— Законченного мерзавца и подлеца, — опять дополнил честно расставляющий приоритеты домулло. — Я уловил, кажется, ход твоих мыслей. Ты пытаешься мне намекнуть, что раз чёрный шейх потребовал привести тебя из твоего благословенного мира в нашу неблагополучную Бухару, то он почему-то очень боится тебя. Но что же такого страшного в тебе есть, о мой голубоглазый соучастник, даже представить себе не могу?

— Ум, красота, мышечная масса, плюс я ещё в детстве боксом занимался, — пустился загибать пальцы широкоплечий москвич, но быстро вернулся к серьёзному тону: — А если по делу, то реально бояться он может лишь одного — что я его обворую!