— Не вопрос, но я хочу видеть «укус пчелы». Сколько ни пытался найти нечто подобное в Москве, наши на такое не тянут.

— За пару серебряных она станцует это у тебя на коленях!

Оболенский восторженно опрокинул следующую пиалу и самодовольно кивнул. Стройная девушка в пёстрых тканях, замотанная вуалями с ног до головы, прыгнула к их столику, бешено вращая узкими бёдрами. Впрочем, для двух опытных мужчин ширина бёдер дешёвой танцовщицы не казалась особенно важной.

Тем более что для каждого из нас даже само понятие ширины или узости — сугубо индивидуальная штука.

— По-моему, она тебе намекает, Лёва-джан!

— С чего ты взял, что мне? Она явно на тебя нацелилась…

— Вай мэ, мой недогадливый друг, — покровительственно улыбнулся Ходжа. — Если бы ты знал тайный язык восточного танца, то легко прочёл бы в движениях её бёдер примерно следующее… «О прекрасный юноша, красотой подобный тюльпану, мужеством — полосатому тигру, а ясностью взора — владыке небес соколу! Твой стан пленил мою душу, твои ресницы пронзили моё сердце, твоё тело зажгло ответный огонь в моей груди! Возьми же свою верную рабыню, заключи меня в пылающие страстью объятия, утоли жажду любви в моих устах, стань господином моей нежности и падишахом этой ночи!»

— Карданный вал мне в заднюю дверцу, — поражённо выдохнул Лев. — И что, вот всё это одним качанием бёдер так и сказала?!

— Танец живота красноречивей и откровенней слов, — тонко улыбнулся домулло. — Иди же, о счастливейший из смертных! Брось в неё ещё три монеты, и, если хоть одна попадёт прямо в пупок, эта таинственная красавица разделит с тобой постель.

— Я промазал…

— Что?!

— Промазал. — Бывший москвич удручённо вернулся на своё место и отхлебнул из пиалы друга. — Не попал в пупок. Да и как я мог попасть, когда на ней столько тряпок наверчено?

— Пойди и попробуй снова. Быть может, она стоит дороже трёх монет…

— Вот сейчас чуток разденется, я увижу цель и пойду, — определился Лев.

Домулло вновь наполнил пиалы и крикнул, чтобы подали ещё и чай, а к чаю орехи в меду, шарики творога с кунжутом и варенье из белой узбекской черешни. А бубны и барабаны бились в одной мелодии, всё более наращивая темп, всё яростней звенели монисто, всё бешеней вращались бёдра, а подведённые глаза под чёрной вуалью сверкали молниями!

Нет в мире танца, равного танцу живота, нет такой неутолимой страсти в пластике каждого движения, нет столь изысканной гармонии отточенных веками поворотов, изгибов талии, дрожи плеч, линии бровей! И вот вдруг заученность поз становится волшебной импровизацией, капли пота звенят, разбиваясь об пол, как горный хрусталь, запах мускуса и разгорячённой кожи сводит с ума всех присутствующих, но круглое колено танцовщицы всё чаще и чаще оборачивается в сторону того единственного мужчины, который сегодня получит — всё! Истинный танец живота — не обещание, не намёк, не искушение, это — дар…

— Ходжуля, мне кажется или она…?!

— Вай дод, Лёвушка, ты прав, она начала раздеваться, она хочет нас обоих!

— Блин, я не об этом!

— А о чём ещё, о глупец? Посмотри на ритм её бёдер, они ясно говорят, что она уже вся…

— Идиот озабоченный, — рыкнул бывший помощник прокурора, сбрасывая с плеча руку нетрезво-обмякшего товарища. — У неё пузо волосатое-е!

Оболенский успел откатиться в сторону, а «танцовщица» одним прыжком прильнула к Насреддину и, нежно обняв его за шею, прошипела:

— Одно лишнее движение, Багдадский вор, и твой друг умрёт! У меня нож.

Это Лев отлично видел и сам, тонкое лезвие упиралось в бок Ходже и наверняка не было тупым театральным кинжальчиком.

— Сейчас мы с твоим другом встанем и уйдём отсюда, а потом ты выйдешь и пойдёшь, куда я скажу. Будешь послушен, и он доживёт до встречи с тобой.

— А если нет?

— Ай-ай-ай, тогда он умрёт прямо сейчас, и его кровь будет на твоих руках.

— Которыми я сразу сверну тебе шею, трансвестит поганый, — честно предупредил русский дворянин, наливаясь здоровым гневом. — Пока ты молчал, шавка каирская, я не был уверен в том, с кем имею дело. Глазки накрасил, усики сбрил, ручки вымыл и типа готов, весь из себя сплошная Шахерезада Ивановна?! Ох, прав был наш бывший градоначальник, запрещая таким, как вы, парады в столице…

— Да, я Али Каирская ртуть, — высокомерно вскинулся племянник Шехмета. — Я сам…

На миг он заткнулся, потому что подошедший мальчик поставил перед бледным Ходжой чай и варенье.

— …я сам выследил вас, я не побоялся войти в это вместилище греха и порока, и я не уйду отсюда, не обагрив вашей кровью свой дамасский клинок!

— Ты вообще отсюда не уйдёшь, — прямо заявил Лев.

— На улице сорок моих молодцов. И они примчатся сюда по первому зову своего господина!

— А вот это стоит проверить, — неожиданно предложил доселе молчащий домулло, одним коротким движением приподнимая чайник. Струя кипятка не больше пары секунд лилась на чёрный подол «танцовщицы», как раз туда, где у нормального мужчины находится…