— Извини, пожалуйста, — сказал Эрих. — Изволь продолжить, я тебя внимательно слушаю.

Из груди Алексея вырвался сдавленный стон, будто его сейчас пытали на медленном огне, но он изо всех сдерживается, чтобы не завопить от адской боли. Тем не менее, он скоро взял себя в руки и начал с самого начала:

— «Не смоглось, мой друг…»

Заканчивалось стихотворение так:

— «Вот приедем домой вечером, выпьем с горя, станет легче нам».

Эрих выждал время, пока не осознал, что это были последние строки.

— Ага, — сказал он.

— Что «ага»?

— Молодец, — ответил Эрих. — Стих написал. Новый.

— Так понравилось? — спросил Алексей, вытирая платком со лба испарину.

— Как тебе сказать… — хозяин принялся разливать в чашки ароматный чай. — Как-то не очень… Были у тебя стихи гораздо лучше.

— А Люсе понравилось, — поэт высморкался. — Я ей с утра позвонил. Всю ночь сочинял, а утром взял и позвонил. И твоя бывшая похвалила. И Фросе понравилось. И Юдхиштхире и Курукшетре, думаю, тоже понравилось бы.

Эрих поморщился, словно кто-то начал трогать не очень чистыми руками дорогие его сердцу вещи.

— Понимаешь, скажу тебе прямо, — произнёс он. — Рифмы плохие, ритмика хромает…

— Рифмы, ритмика, — передразнил его Алексей. — Ты прям как Фредрикссон. Но он всё же математик, сухарь, у него одни цифры в голове, а ты, я думал, — человек творческий, романтик. Нельзя же стихи слушать с метрономом в одной руке и словарём Брока и Хауза в другой.

Поэт окинул презрительным взглядом книжный шкаф Атенина, который был до предела набит толстыми книжками и, казалось, лишь чудом до сих пор не развалился. Эрик снова поморщился, но Алексей гневно продолжал:

— Я тебе уже говорил, стихи нельзя воспринимать, не пропустив их через призму своей души. В стихах главное не рифма и ритм, а чувства!

— Ты опять влюбился что ли? — ляпнул, не подумав, Эрих.

Поэт оборвал гневные речи и окинул друга задумчивым взором. К слову сказать, если Алексей и влюблялся, то пылко и страстно, каждый раз словно впервые, до скрежета зубовного и до гробовой доски. Обычно спустя неделю страсти стихали и уступали место страданиям, которые заканчивались долгим возлиянием. Часто бывало так, что за поэтом, который с воплями выбегал на улицу в нижнем белье, а то и без оного, приезжала машина «скорой помощи».

— Нет, — ответил Рюмин. — Не влюбился я. Просто надоело мне всё. Хочу уехать. Я тут прикинул, для жизни мне хватит всего тысячи в месяц.

— Тысячи в месяц? — недоверчиво хмыкнул Эрих. — А как же новый автомобиль? Коньяк? Заграничные поездки?

— Это всё не главное, — отрезал поэт. — Буду питаться хлебом с водой. Писать стихи. И чтобы никто не мешал. Чтобы не трогала меня суета сует. И электронной почты там не будет.

Эрих представил себе картину: его друг идёт босыми ногами по полю чернозёма, в холщовых штанах и рубахе, опоясанный верёвкой, с мудрыми-премудрыми глазами и бородой до пояса. Отчего-то, несмотря на комичность видения, ему тоже стало печально.

— Но как же мы будем общаться? — спросил он.

Алексей одним глотком опустошил чашку, хотя чай ещё был обжигающе горячим, и встал.

— Это всё неважно, — сказал он уже в дверях. — На пороге вечности всё это неважно.

16 февраля 2012 г.