— Да как же вы насмелились? — бормочет фрау Хандрикен.

Отец пожимает плечами, а мать вставляет очередную реплику в духе мадам Хедвиг:

— Вот и я задаю себе вопрос, да как же он насмелился. Можно подумать, я его до себя не допускала, так нет, ему ни в чем отказу не было. — И, сбившись на босдомский диалект: — Дык, видно, сдурел мужик, ей-богу, а за вашу дочь, фрау Хандрикен, я ничего худого сказать не могу, окромя что она с ним спуталась.

Возможно, моя мать в эту минуту и впрямь верит тому, что говорит, но минуты проходят, а за ними следуют другие минуты, и чем больше проходит времени, тем больше недостатков обнаруживает мать у Ханки. На нее задним числом накатывают приступы ревности, и тогда она говорит: «Ханка эта не сказать, чтоб без греха. Она отняла у меня веру в моего мужа». После чего мать проклинает тот день и час, когда в Серокамнице отыскала Ханку, еще школьницу, и ввела ее в нашу семью. Чем дальше, тем больше грязи и срама покрывает Ханкино имя. Дедушка втолковывает мне, что в нашем доме много лет подряд проживала блудница. До сих пор я знал блудниц только по Библии, это такие нехорошие женщины, которые даже пророкам доставляли массу неприятностей. Моей сестре и мне строго-настрого запрещено здороваться с Ханкой, если мы ее когда-нибудь встретим. А мы послушны до омерзения, и однажды, встретив Ханку в Гродке, я убегаю прочь, когда она, как встарь, хочет меня обнять. Какая неблагодарность! Когда речь идет об ангелах-хранителях, которые блюдут детей, таким ангелом в моем детстве была Ханка. Не исключено, что я расскажу вам еще несколько историй про Ханку, если еще малость поживу, но на всякий случай я расскажу прямо здесь: Ханка умерла через несколько месяцев после моей матери. И тогда мой старик отец вложил в одно из своих написанных мне дрожащей рукой писем вырезку из газеты — извещение о Ханкиной смерти без комментариев.

Поскольку отец долгое, очень долгое время считал мое писательство дурацким выкомариванием,над которым разумныйчеловек, такой, как он, может только смеяться, пересылка газетного извещения о Ханке доказывала, что он наконец признал мое ремесло, во всяком случае, признал мою осведомленность касательно его тогдашнего приключения, а помимо всего прочего, он, возможно, признал и мои старания правдиво поведать о событиях, которые происходили в нашем семействе.

— До смерти умаюсь, а уж служанки у меня теперь в доме не будет, хоть убейте, — говорит мать и кличет на помочиприходящую Августу Петрушкову.

Впрочем, время сейчас и без того не самое подходящее для больших скачков,как их называет моя мать. Все свирепее ширится инфляция. Даже Модный журнал Фобахаежемесячно показывает банкноты, которые сейчас в моде. После миллионных билетов появляются миллиардные. Моду на платье можно пропустить, моду на деньги — нельзя. Инфляция ограничивает подвижность людей, как, например, гроза, с той лишь разницей, что гроза — явление краткосрочное и узкоместное, тогда как инфляция на много месяцев зависает над страной, которую политические деятели называют Германской империей.

Чего стоит супружеский конфликт в доме у булочника по сравнению с этим обесцениванием денег, подобным чумной напасти! Мы, наивные босдомцы, воспринимаем инфляцию как явление природы. Когда мороз, надо надевать рукавицы, а когда инфляция?

И как при всех катастрофах, которые вызваны не силами природы, а подготовлены самим человеком, находятся и такие люди, которые нагревают руки на нашей инфляции.Можно называть их смекалистыми,можно называть их пройдохами,а можно просто хищниками.Коммерсантов, к примеру, которые платят долги уже обесцененными деньгами. Один из коммивояжеров, побывавших в нашей лавке, порекомендовал отцу этот метод, и отец попытался таким выгодным образом расплатиться с дедушкой. Но дедушка, великий математик, на это не согласился. Отец попытался проделать тот же фокус со своей матерью, Американкой,в ответ та произнесла: «I kill you!» — и грозно взмахнула клюкой. Наконец отцу повезло, ему удалось выкупить у своей выжившей из ума предпредшественницы закладную на наш участок. Но если кто захочет составить себе представление о моем отце на основе этой финансовой операции, тот придет к ложным выводам. Мой отец не был пройдохой, он просто играл эту роль по сценарию того коммивояжера. Со стороны моей матери — ни малейшего сожаления по поводу того, что вдову предпредшественника бессовестно надули. Ужели ее ненасытная душавылетела в дверь лавки? Или сама она целиком переселилась в пещеру, где обитает лавочный дракон?

У некоторых математиков и книгопечатников появляется благодаря обесцениванию денег новое занятие. Газеты рекомендуют содержателям лавок завести себе так называемые долларовые таблицы. Долларовые таблицыпо своему виду похожи на железнодорожное расписание, они бывают разные, в зависимости от того, чем торгует лавка. Моя превосходная, вечно устремленная к оригинальным формам прогресса мать, приобретя таблицу для торговли колониальными товарами, снова мнит себя хозяйкой положения. Для нее и для меня таблица становится источником маленьких радостей. Нас тешит сознание, что мы заняты своего рода умственной работой. Если, к примеру, доллар сегодня стоит сорок тысяч марок, надо найти в крайнем левом столбике цифру 40 000 и от нее вести указательным пальцем вправо, пока не отыщешь в расположенных один подле другого столбиках цены на все основные виды товаров, исходя из сегодняшнего курса: соль — пять тысяч за килограмм, сахар — двадцать тысяч, ну и так далее.

(На случай, если рецензенты вопреки моим ожиданиям займутся этим романом, я хотел бы предупредить их, что к приведенным мной цифрам следует относиться критически: я всегда был слаб в математике.)

Радио пока вообще нет, телефона у нас нет (насколько облегчили бы нашу жизнь эти достижения цивилизации, случись инфляция в настоящее время!), и курс доллара мы узнаем только из ежедневной газеты, а газету нам доставляют только после обеда, следовательно, то, что продается в лавке до почтальона, идет по цене старого курса. И каждый покупатель, который приходит до обеда, сам того не желая, обжуливает нашу мать. Основной капитал матери становится меньше день ото дня и теряет реальную ценность. Поставщики отдают теперь товар только за наличные.Моя мать какое-то время борется против уменьшения капитала и обесценивания денег; она теперь открывает лавку только после обеда, когда уже принесли газету. А если хорошему покупателю позарез что-нибудь понадобится утром, его все равно просят расплатиться после обеда. Если же покупатель по забывчивостиуплатит через день, весь эффект пойдет насмарку. Не помогает моей матери и то, что, когда у нее покупают всякие хозяйственные товары, она больше не записывает в долговую тетрадь, а требует уплатить наличными, ведь оптовики требуют того же с нее самой. А как быть с шахтерами, с постоянными покупателями, которые выпивают здесь свое пиво, съедают свою жареную селедку, выкуривают свою «Colorado claro» испанскую? Они наотрез отказываются из любви к моей матери таскать в шахту деньги — эти бумажные простыни. Там мышей и крыс привлекает не только хлеб, они охотно разгрызают и деньги, чтобы строить гнезда из клочков. А в умывальных деньги и подавно нельзя хранить, там двери не запираются.

Моя мать считает их доводы убедительными, но, подбивая итоги в конце недели, она говорит:

— Вы уж не серчайте, господин Душкан, я малость округлю, инфляция, знаеть ли.

Впрочем, и эта гениальнаявыдумка ничего не дает, и в один прекрасный день мать заявляет:

— Ну, теперь баста и открывать не стану, не то как бы мне себе самое не продать задаром.

Отец приветствует решение матери. Он тоже зашел в тупик с хлебопечением, теперь он печет только один раз на неделе, чтобы самые-пресамые достойные покупатели, такие, как учитель Румпош и прочие семейства, принадлежащие к обществу любителей ската, не умерли с голоду. Возможно, единодушие, к которому пришли мои родители на почве инфляции, распространится и на сферу супружеских отношений.

Между тем на Заступайтовой мельнице, то есть у наших конкурентов, продолжают печь ежедневно. Отец сидит в парадной комнате за гардиной, ведет наблюдение и видит, как его прежние покупатели, каждый с ковригой под мышкой, гуськом тянутся с мельницы.

— Да как же это он исхитряется! — бормочет отец, барабаня костяшками пальцев по подоконнику.

И тут в который раз выясняется, какая превосходная мать нам досталась. Вечерком она собирается в гости на мельницу. В правой руке у нее зажат белый носовой платок, она то комкает его, то встряхивает и разглаживает, стараясь таким путем унять свое волнение, но все это больше похоже на выкинутый белый флаг.