На следующий день, 13 мая, около 32 тысяч рабочих собралось на центральной площади Иваново- Вознесенска, перед зданием городской управы.

Здесь, на митинге, после вступительного слова Евлампия Дунаева и ряда горячих, боевых выступлений рабочих были обсуждены и приняты 26 требований к фабрикантам. Эти требования были тут же вручены фабричному инспектору Свирскому для передачи по назначению.

Затем начались выборы уполномоченных для переговоров с хозяевами и властями — так возник первый Совет рабочих депутатов.

За несколько дней в Иваново-Вознесенский Совет рабочих депутатов было избрано сто пятьдесят человек, большинство среди которых составляли члены РСДРП — большевики, в том числе самые закаленные и уважаемые: С. Балашов, Е. Дунаев, Ф. Самойлов, Н. Жиделев, И. Уткин, Н. Грачев, И. Косяков, М. Лакин и другие, не менее известные и авторитетные товарищи. Первым председателем Совета был избран Авенир Ноздрин, популярный пролетарский поэт, сам в ту пору работавший у станка.

Фабриканты, подбадриваемые полицией, отказались удовлетворить предъявленные им требования. Они заявили:

— Никакого Совета знать мы не желаем… Если и будем с вами разговаривать, то только в отдельности по каждой фабрике, но никоим образом не с самозванным органом вашей власти!

Было ясно, что они распознали политический характер забастовки и по достоинству оценили создание в Иваново-Вознесенске прообраза тех Советов, которым суждено было спустя двенадцать лет взять в свои руки управление всем государством. Как видно, не столь уж плохое чутье было у всех этих Дербеневых, бакулиных, грязновых… Да и большое начальство крепко забеспокоилось. Уже 14 мая в Иваново-Вознесенск прибыл сам владимирский губернатор Леонтьев в сопровождении военных частей. Он опубликовал за своей подписью приказ, строжайше запрещавший какие бы то ни было сборища и сходки рабочих под угрозой суровой расправы.

Весть об Ивановской стачке облетела страну. Она дошла и до В. И. Ленина, находившегося за пределами России. Он тотчас откликнулся на это событие:

«Посмотрите на центральный промышленный район. Давно ли казался он нам спящим глубоким сном, давно ли считали там возможным только частичное, дробное, мелкое, профессиональное движение? А там уже разгорелась всеобщая стачка». [11]

3 июня, утром, когда Трифоныч и другие, как обычно, занимались в лесу с рабочими политической и военной учебой, к опушке талкинского леса подошли воинские части, пешая и конная полиция. Они оцепили лес и стремительно двинулись вглубь. Солдатам и полицейским был дан приказ во что бы то ни стало схватить рабочих главарей, в том числе и неизвестного агитатора — «синюю косоворотку».

Хоть и ждали ткачи подобного набега, но все же были не вполне к нему готовы. Все сидели, как обычно, кто на траве, кто на пеньках, слушали Трифоныча и Дунаева. Вдруг загремели выстрелы. В прогалинах между деревьями показались жандармы.

— Боевики, вперед! — крикнул Трифоныч.

Боевики развернулись цепью, стали отстреливаться. Закипел настоящий бой. На черничник и папоротник падали зарубленные шашками и подстреленные люди. Под прикрытием боевиков безоружные ткачи и ткачихи старались уйти из-под обстрела. Это была вошедшая в историю Талкинская бойня.

Солдат и полиции было больше, чем боевиков. Боевикам пришлось отступать. Началась и за Трифонычем погоня.

Он был оттеснен к опушке и выбежал на открытое поле. В полуверсте от опушки леса стоял двухэтажный деревянный барак для рабочих, строивших невдалеке новую фабрику миллионера Витова. Плотники и каменщики, люди деревенские, пришлые, жили в этом бараке. В ответ жандармам, преследовавшим его, Фрунзе посылал пулю за пулей. Но вот, наконец, дверь барака… Фрунзе пробежал между рядами тесно поставленных нар-топчанов. Раскрыв рты, бородатые плотники изумленно смотрели на него.

— Ты кто таков?! — крикнул было один.

— Прячьте-ка лучше, чем расспрашивать, — отрезал Фрунзе.

И вот он исчез.

— Где бегляк?! — заорали, вломившись следом, жандармы.

— Не знаем, — отвечали жильцы барака.

— Как так не знаем? Видали?

— Никак нет…

— Куда же он делся? В воздухе, что ли, растаял?

— Не знаем, не знаем, служивые, — стояли на своем плотники.

Пока жандармы шарили под нарами, переворачивали тюфяки, проверяли жильцов по списку, Михаил Фрунзе был уже далеко. Хозяева барака выпустили его через погребной люк. Скрываясь в высоких зарослях лебеды и крапивы, он благополучно перебрался на другую сторону Талки. Плотники не выдали большевика Трифоныча.

«Талкинский университет» был на время разгромлен. Но как только по городу разнеслась весть о налете полиции на Талку, рабочие дали, наконец, волю долго сдерживаемой ярости. Загорелись дачи и особняки фабрикантов. Из окон городской управы со звоном полетели стекла. Словно ураган пронесся по ивановским улицам.

Фабрикант Бурылин в те дни писал своим родственникам:

«То, что произошло за три дня, не поддается описанию. Невиданная картина событий. Я лишен кучера, сам кипячу чай, с фабрики последнего сторожа сняли, сам охраняю фабрику. Начальство растерялось. У наших нет единого мнения. Мое честное убеждение — надо поскорее идти на небольшие уступки рабочим требованиям. Нам угрожают колоссальные убытки. Две партии непромытого вареного товара преют в котлах, в красильной — мокрые ролики. Мне известно из достоверных источников, что руководители забастовки — люди приезжие, с образованием. Руководят хлестко. Чувствуется в городе двоевластие. Рабочие не хотят договариваться на своих фабриках, выставляют общие требования».