Шрифт:
Недешево обошлась бойня на Талке ивановским фабрикантам.
Забастовка продолжалась. Упрямо, со стиснутыми зубами ткачи-ивановцы подтягивали потуже свои пояса.
— Не сдадимся на милость…
Полиция из кожи лезла вон, стараясь напасть на след Михаила Фрунзе. И в одиночку и патрулями разыскивали полицейские неуловимого Трифоныча, а он был поблизости: то в самом Иванове, то в Кохме, то в Шуе, и всюду продолжал революционную работу.
Стачка всколыхнула весь Иваново-Вознесенский район. Она охватила десятки тысяч рабочих и работниц и стойко продолжалась почти два с половиной месяца (начало мая — конец июля).
Десятки тысяч участников этой знаменитой стачки, руководимой Московским и Северным комитетами партии большевиков, впервые в истории революционного движения в России создали Совет уполномоченных. Он был, по существу, первым Советом рабочих депутатов, прообразом советской власти.
Накануне стачки и в ходе ее Фрунзе неустанно сколачивал боевую дружину из наиболее преданных делу партии рабочих; он обучал их обращению с оружием, организовал доставку огнестрельного оружия и изготовление ручных бомб своими силами.
Это была первая военная работа Фрунзе, которую поручила ему партия.
В то же время Фрунзе продолжал и пропагандистскую работу. Он удачно вел ее даже среди расположенных в районе воинских команд.
Общеизвестно, что царское правительство считало казаков наравне с гвардией, вербовавшейся главным образом из кулачества, самой надежной своей опорой.
Но среди казаков встречались и иные люди. Видимо, к числу таких принадлежал и молодой вахмистр фельдшер Воротынцев, с которым Фрунзе познакомил шуйский большевик Сабуров.
Обаянием своей личности Фрунзе мог покорить и не такого человека, здесь же сразу почувствовалось, что каждое слово попадало на благоприятную, податливую почву. Первая встреча произошла в так называемой Марьиной роще, близ Шуи.
— Неужели вам не претит, — спросил Фрунзе молодого казака, — что казачество считают лютыми церберами вроде опричников былых?
Собеседник его заметно сконфузился.
— Претит, конечно… — пробормотал он. — Да что поделаешь, служба, присяга. К тому же давно так ведется…
— Но ведь и Ермак, и Степан Разин, и Пугачев тоже были из казаков, — возразил Фрунзе. — А какой славой овеяли они русское казачество…
Довод был убедительный, доходчивый. Вахмистр- фельдшер выдвинул мысль о встрече уже не с ним одним, а с целой группой молодых казаков на одном из шуйских кладбищ. Это уже пахло немалым риском. Вдруг засада, ловушка?
Фрунзе все же пошел. Его сопровождали Сабуров и Балашов, а казаков, приведенных Воротынцевым, оказалось чуть не два десятка — целый митинг получился!
Опять вспомнили про Ермака и про Разина, затронули великие жертвы, понесенные казачеством в бездарно проигранной царизмом воине против Японии.
— А теперь царь велит вам рабочих пороть нагайками… — подытожил Фрунзе.
Смущенно молчали казаки. Воротынцев подал голос:
— Казак нагайке хозяин… Пороть не будем…
Но вскоре какой-то «слухач» донес о работе Фрунзе среди военных. Казаки и воинские команды были заменены.
В эти горячие боевые месяцы 1905 года Фрунзе был также одним из организаторов окружной партийной организации и затем Иваново-Вознесенского союза РСДРП, охватившего весь этот обширный промышленный район.
В лесах и оврагах близ Иваново-Вознесенска, в Шуе, Кохме, Середе Фрунзе проводил боевые сборы, готовил рабочих к вооруженной беспощадной борьбе с самодержавием.
Простым, доходчивым языком разъяснял ткачам окружной агитатор Трифоныч революционное учение Маркса и Ленина. Легко находил он доступ и к сердцам местных крестьян.
Фрунзе хорошо усвоил ленинское указание о том, что победа революции требует союза рабочего класса с крестьянством. Поэтому он считал своим долгом одновременно с работой среди ткачей вести революционную агитацию среди населения деревень и фабрично-земледельческих поселков — Тейкова, Лежнева, Южи, Парского, Горок.
Часто, как бы невзначай, он заходил в какую-либо деревню или село и начинал с жителями обстоятельный, заранее продуманный разговор о революции и об отношении к ней крестьян.
— Когда грянет час, кого будет правильнее поддерживать крестьянам: фабрикантов и помещиков или своего брата — рабочих, мастеровых? — такой вопрос ставил обычно Трифоныч перед своими собеседниками. Он, разумеется, знал, что из крестьянства, из кулаческого его слоя выходило и немало капита-листов, но вместе с тем огромное большинство выходцев из деревни пополняли ряды пролетариата, кровными узами связывали рабочий класс и маломощное, нещадно эксплуатируемое сельское население.