— Авось пригодится! — с улыбкой отвечал он на недоумения товарищей.

При этом он отнюдь не замыкался в рамки своей личности. Он втягивал в самообразование и других, да и не только в самообразование, в тренировку ума, а и в поддержание крепости, выносливости тела!

После перевода из одиночки камеры № 2 в четырехкоечную камеру № 3, где, между прочим, был и его соратник по Шуе Павел Гусев, Арсений всех коллег по камере заставил ежедневно делать гимнастику, а потом даже заниматься фехтованием на палках — ручках от полотерных тюремных швабр!

— Финт!.. Батман!.. Глиссада! — командовал Арсений, припоминая немногочисленные уроки этого вида спорта, которые бывали когда-то в Верненской гимназии.

И обожавший его Павел Гусев покорно, старательно выполнял указания наставника, который был моложе его примерно года на три.

Понемногу и другие заключенные увлеклись такими занятиями. А многие включились в организованный им же, Арсением, своеобразный лекторий. Он читал лекции по культуре и экономике Запада, по основам марксизма, даже по математике для тех, у кого была в этом потребность.

Возле Фрунзе-Арсения и в стенах тюрьмы с обычной быстротой и естественностью сложился кружок единомышленников-почитателей. Основное ядро среди них составляли идейные друзья, но было немало и таких, которые просто видели или ощущали в нем некий неодолимый центр притяжения, Человека с большой буквы. Мы видели, что таким был Миша Фрунзе еще в стенах гимназии, был он таким и в Политехническом институте, и на ивановской Талке, и среди шуйских партийцев-боевиков…

Всех влекла и располагала к нему какая-то особенная обаятельность, некий душевный магнетизм, слагавшийся в равной степени и из железной принципиальности и из необычайной отзывчивости, доброты. Довольно редкостное в общем сочетание, но Фрунзе был именно таким! Ему были при этом в равной мере чужды и мрачность и «разудалость», он всегда был приветливо-ясен, улыбчив, любил и острую умную шутку и хорошую, берущую за сердце песню.

И Ростопчин и Козлов вспоминают, как, бывало, в самые тяжелые, безотрадные, казалось бы, дни и часы тюремной жизни во Владимирской «предварилке» Арсений-Фрунзе всегда с подъемом включался в хоровое пение заключенных, вряд ли не единственное доступное им развлечение.

Сколько, в самом деле, было в таком тюремном пении некоей сгущенной, конденсированной силы! И всегда неизмеримо меньше тоски, скорби, нежели веры в светлое будущее, пусть и грустна была порою песня по словам своим, по стиху. Вот звучит, например, внешне минорно, даже почти заунывно:

Но сколько силы душевной и сердечного жара вкладывает в бесхитростные эти строфы вся поющая тюремная камера, а вместе со всеми, и даже больше других, быть может, пленный Арсений!

Однако свобода все же неодолимо влекла к себе, и Фрунзе-Арсений с помощью и участием Ростопчина, при содействии товарищей по заключению Скобенникова и Кокушкина замыслил побег.

— В самом деле, пока их чертова суда дождешься, могут и все волосы на голове выпасть и все зубы во рту… — горько-шутливо говорил он, разрабатывая план побега.

Главную часть подготовки — распил тюремной решетки — взял на себя Николай Ростопчин. Скобенни- ков и Кокушкин обрабатывали тюремно-дворовых надзирателей. Но в последний момент уже было согласившиеся надзиратели струсили, отказались от содействия дерзкому замыслу, и побег не состоялся… А вскоре Ростопчина отправили в Тихвин, и связь его с Арсением надолго прервалась.

Только 25 января 1909 года Фрунзе был предъявлен обвинительный акт, а 26 января в городе Владимире его, как особо важного государственного преступника, судил в закрытом судебном заседании выездной суд Московского военного округа.

Михаил Фрунзе обвинялся в вооруженном сопротивлении властям, в организации и руководстве «террористической группой», в преднамеренном нападении на представителя полиции» — словом, в целом ряде таких проступков, из которых каждый мог стоить человеку головы…

Суд приговорил Фрунзе к лишению всех прав состояния и смертной казни через повешение. В записке, составленной судом, значилось: «Поводов к подаче протеста не имеется».

С 26 января по 6 апреля 1909 года Михаил Фрунзе, закованный в кандалы, находился в заключении в камере смертников, ожидая вызова на казнь.

После вынесения приговора присутствовавшая на суде сестра Михаила Фрунзе Клавдия Васильевна приложила все усилия, чтобы добиться свидания с братом. Свидание было разрешено.

Она направилась в тюрьму с намерением ободрить брата, сказать ему, что была восхищена его поведением, его смелостью на суде, шла сообщить ему, что и товарищи по революционному движению восхищаются его мужеством.

Но когда, введенная в камеру свиданий, она увидела сквозь двойную решетку исхудавшего, обросшего бородой брата в арестантском халате и кандалах, которые зловеще звенели при каждом его движении, все приготовленные ею слова улетучились из памяти. Слезы подступили к горлу, хлынули из глаз неудержимым потоком.