О:Оно плавало в воздухе, точно огромная снежинка.

В:Что — оно?

О:Нечто, похожее на громадную разбухшую куколку, что уставилась большим ярким оком. От ужаса кровь стыла в жилах, и, наверное, я вскрикнула, сама того не сознавая. Его сиятельство ухватил меня за другую руку и принудил стать на колени.

В:Тебя одну?

О:Нет, все опустились, как в храме и на тропе.

В:Ну-ка поведай про ту куколку. Как она выглядела?

О:Светлая, только не сама по себе, а будто в дощатой иль оловянной облицовке. Величиной как три кареты цугом. В головах большое око, на боках другие, поменьше, заставленные зеленоватым стеклышком. Внизу четыре черные как смоль отдушины.

В:Как насчет пасти и зубов?

О:Не имелось, как сперва и ног, лишь черные дыры на брюхе.

В:Коль сия штука не лежала на земле, то на чем же держалась? На веревках, укосинах?

О:Ни на чем.

В:И высоко ль висела?

О:На высоте в два человеческих роста, а то и больше. Было не до того, чтоб прикидывать.

В:Почему называешь ее куколкой?

О:Потому что сперва за куколку и приняла — верх-низ, толстая и цветом схожа.

В:Она шевелилась?

О:Сначала — нет, парила себе, точно воздушный змей без веревки. Зависла, как пустельга, только что крыльями не трепетала.

В:Велика ль в охвате?

О:В два человеческих роста, не меньше.

В:Десять — двенадцать футов?

О:Да.

В:И длиною в три кареты? Чушь собачья! Надо ж придумать! Как же твоя штуковина в пещеру-то попала, ежели ей в зев не пролезть и в проходе не развернуться?

О:Не знаю как, но вот попала. Коль сейчас не поверишь, боле ничего не скажу. Я не вру. Доля моя проклятая, как у родника, что журчит, пока не иссякнет!

В:Уж легче поверю в байку об трех ведьмах и Сатане, что тебя отчихвостил.

О:Мужик — он и есть мужик, а ты — его воплощенье. Знаешь, что такое шлюха? Скопище всех грязных мужских помыслов и мечтаний. Ежели б брать по гинее с каждого, кто в грезах видел меня женою иль супружницу свою мною…

В:Опять за рыбу деньги! Черты пока не подвожу, но скоро уж твой треп осточертеет… Имелись ли какие знаки на той несообразной куколке?

О:На боку колесо, на пузе другое, да узоры в ряд.

В:Какое еще колесо?

О:Рисованное бирюзой, точно летнее море иль небо. Да еще иссеченное множеством спиц.

В:А что за узоры?

О:Неведомые. Шли в ряд, точно буквы иль цифры, какие прочтет разумеющий. Один узор чуть смахивал на летящую ласточку, другой — на цветок с фарфоровой чашки, все равной величины. Был еще круг, дугой разделенный на черную и белую половины, будто ущербная луна.

В:Однако ни букв, ни цифр?

О:Нет.

В:Христианские символы?

О:Никаких.

В:Штуковина не шумела?

О:Слышалось тихое гуденье — вот как за печною створкой поет огонь иль как мурлычет кошка. И тут учуяла я сладкий аромат, какой уже слышала в храме, и узнала тот озаривший нас свет. Тотчас отпустило сердце, ибо поняла я, что диковинная куколка никакого зла не причинит.

В:Ничего себе! Ты видишь мерзкое чудо, что противоречит всем природным законам, но зла от него не ждешь?

О:Аромат не сулил худого. Представь львиный труп, полный меда {140} . Я понимала: зла не будет.

В:Неужто по запаху отличишь добро от зла?

О:По такому запаху — да. Я слышала благовонье невинности и блаженства.

В:Прелестно! Чем же пахнет невинное блаженство?