О:Не описать. Но до сих пор чую тот аромат.

В:А я вот чую притворную набожность, коей несет от твоих уклончивых ответов! Давай говори, каким он показался б не столь благословенному нюху.

О:То было собранье всех лучших запахов.

В:Но какой он: сладкий, приторный? Чем пахло: мускусом, бергамотом, розовым маслом, миррой? Цветущим деревом, венгерской иль кельнской водой? Природный запах иль жженый?.. Чего молчишь-то?

О:Аромат вечной жизни.

В:Голуба, вопрос не об твоей вере и упованьях! Я спрашиваю об другом. Ты говоришь, мол, и сейчас слышишь тот запах. Превосходно. Так перестань молоть вздор!

О:Боле всего он сродни запаху цветков, какими в июне покрыты живые изгороди. В детстве мы называли их «девичьей розой». Коль свадьба приходилась на тот срок, всякая невеста украшала ими свой букет. Распустившись, белые с золотистой сердцевиной цветки источали нежнейший запах, но жили всего день-другой.

В:Шиповник, что ль?

О:Роза та слабенькая, без подпорки никнет, и аромат ее тише, чем у садовых сестриц. Но запах в пещере был именно тот, лишь крепче, будто сгущенный… Знаешь, сие равносильно тому, чтоб по наружности судить об душе.

В:А что с большим костром, об чем ты сказывала Джонсу?

О:Костра не было, только давний темный след, как перед входом.

В:Может, все-таки костер еще тлел?

О:Погас. Ни искорки, ни уголька.

В:Верно ль? Паленым не тянуло?

О:Верно. Не тянуло.

В:С близи не разглядела ль источник того яркого света?

О:Нет, он словно был укрыт матовым стеклом иль плотным непрозрачным муслином. Но светил стократ ярче всякой лампы и канделябра.

В:Какого размеру?

О:С фут.

В:Не боле?

О:Нет, но ярче солнца, прямиком не взглянешь.

В:Далеко ль от тебя?

О:Совсем близко. Вон как до той стены.

В:Ты утверждаешь, что сия штуковина перебралась из кромлеха в пещеру? Что она, точно птица, поднялась в небеса?

О:И еще выше.

В:Хоть не имела колес, крыльев иль конной тяги?

О:Дослушай, мистер Аскью. Знаю, тебе угодно, чтоб я оказалась дурой, ополоумевшей от наваждений. Чтоб Божьему дыханью присобачила колеса иль крылья. Я не корю тебя. Понятное дело — я простая баба, не большого ума, не шибко грамотная. Но то был не сон и не виденье, а нечто, подобное чудесам в балагане. Пусть те чудеса обман и фокус, но ведь зримы.

В:Ладно. Как вели себя его сиятельство? Не подметила в них тревоги иль страха перед тем жутким чудом?

О:Он застыл в ожиданье, вновь обнажив голову.

В:Словно вы предстали перед знатной особой?

О:Да.

В:Что Дик? Он-то выказал страх?

О:Скорее, благоговенье. Стоял, потупив взор.

В:Так-с.

О:Его сиятельство выставил шпагу, уперев острие в землю и сложив руки на эфесе, — будто древний рыцарь перед монархом. Потом куколка исторгла вздох и стала плавно спускаться, точно пушинка. Когда брюхо ее почти коснулось земли, из него выскочили четыре тонкие лапки с огромными когтями. Куколка на них утвердилась, и тотчас на боку ее распахнулась дверца.

В:Что? Дверца?

О:Пока куколка снижалась, дверка была неприметна, но по приземленье открылась прямо в середке, и из нее сама собой выпала лесенка, вроде каретной. В три-четыре серебристые решетчатые ступеньки.

В:Что увидала внутри?

О:Не требуху, но стенку, точно из драгоценных каменьев — топазов, изумрудов, рубинов, сапфиров, кораллов, перидотов и бог знает чего еще. Будто сзади подсвеченная, она неярко сияла как сквозь воду. Что-то вроде церковного витража, только сложенного из крохотных стеклышек.

В:Давай-ка проясним: то была не живая тварь, но некая машина, механизм, так?

О:Да. Благоуханье стало еще сильнее. Его сиятельство склонил голову, как бы призывая хранителей вод.

В:Погоди, лапы-то откуда вылезли?

О:Говорю ж, из черных дыр на брюхе. Тонюсенькие! Казалось, сейчас подломятся, ан нет!

В:Какой толщины? Ляжки, икры у них имелись?

О:Нет, ровненькие по всей длине, толщиной с цеп. Ну прям паучьи лапки.